По учебнику Магницкого, практически выучив его наизусть, учился математике в далекой Архангельской губернии Михайло Васильевич Ломоносов. Будущий создатель университета, как известно, окончил Славяно-греко-латинскую академию, продолжил обучение за границей и, вернувшись в 1741 году в Россию, нашел учрежденные Петром I Академию наук и основанные при ней университет и гимназию пришедшими в полный упадок.
«В гимназии было такое бедственное состояние, учащиеся ходили в классы в столь нищенском виде, что стыдно было их показывать честным людям»{23}, — вспоминал впоследствии Ломоносов. За многие годы из гимназии ни один выпускник не поступил в университет, а ведь по замыслу Петра именно с этой целью гимназия и учреждалась при академии.
Обучение в гимназии на тот момент было поставлено из рук вон плохо. Учителя, как докладывали инспекторы, опаздывали к началу занятий, уходили раньше, нередко оставляли учеников одних, случалось, вовсе не являлись в школу. Родители жаловались, что их «дети многократно, а особливо весной и осенью, бродя по колено в грязи, насилу до гимназии дотаскаются, а за небыванием учителей принуждены возвращаться домой, не учившись»{24}. Зато наказания для учеников нерадивые учителя применяли самые жестокие — нещадно секли розгами и били палкой. Это и понятно: сечь проще, чем обучать и воспитывать, да и неспособность учителя в его ремесле не так видна.
Учиться в гимназии было тяжело еще и потому, что по сохранившейся со времен Средневековья традиции преподавание велось на латыни, учителями были исключительно немцы, не всегда знающие русский язык.
В 1758 году, когда Ломоносову поручили руководство научной и учебной частью Академии наук, он разрабатывает проект регламентов — уставов — для гимназии и университета, которые называет «узаконениями». Первым законом для гимназистов Ломоносов определяет соблюдение заповедей Божиих, а также «к наукам простирать крайнее прилежание и никакой другой склонности не внимать и не дать в уме так усилиться, чтобы рачение к учению урон или малое ослабление потерпело»{25}. Однако большая часть параграфов регламента посвящена не обучению, как того можно было бы ожидать, а воспитанию. В наши дни забота об учебниках, программах, технологиях обучения и технических приспособлениях как-то заслонила собой воспитание человека, серьезно относящегося к своим обязанностям, умеющего и любящего трудиться. А вот Ломоносов считал воспитание трудолюбия главной задачей школы и не уставал повторять: «Леность всего вреднее учащимся».
Во взаимоотношениях с учителями гимназистам предписывалось «оказывать себя весьма вежливо и уклонно, не упрямиться и ни в чем с ними не спорить, а особливо не досаждать грубыми словами». С товарищами избегать ссор, брани и драк, не мешать «криком, играньем, стуком, шумом» другим заниматься, быть учтивыми, вежливыми со всеми, «остерегаться самохвальства, хвастовства», а более всего — лжи и мстительности. Товарищам следует помогать, наставлял гимназистов М. В. Ломоносов, однако не во время экзамена, чтобы учителя могли «знать в успехах каждого разность». Гимназисты должны были также соблюдать чистоту, аккуратность, сторониться «неприличного сообщества», где предаются безделью и праздности.
Трудно найти в этих наставлениях, написанных более трехсот лет назад, хоть один параграф, который бы утратил свою полезность для современных учеников.
Ломоносов и его последователи считали самым необходимым в преобразовании гимназии обучение на родном языке. «Нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить было невозможно», — утверждал профессор красноречия и философии, ученик Ломоносова Н. Н. Поповский. В гимназии увеличили количество уроков русского языка; латынь, арифметику, геометрию и географию стали преподавать на русском, на латыни теперь вели занятия только по философии. Учителями гимназистов назначали самых способных студентов университета, что не только избавляло гимназию от случайных учителей, но и создавало необходимую преемственность в преподавании.
Во-вторых, преподаватели заботились о том, чтобы гимназисты и будущие студенты университета знали: учатся они не только для собственной пользы, но и для славы Отечества, от них зависит «России прославление... во всем свете», как говорил Н. Н. Поповский. Создание правильной мотивации в обучении — залог будущего успеха. И успех пришел: в 1760–1765 годах, в годы реформ Ломоносова, из гимназии в университет поступило 25 студентов. Наиболее отличившихся отправляли, как когда-то и самого Ломоносова, в университеты Европы слушать лекции лучших профессоров.
Показательна биография одного из выпускников гимназии при Академии наук Ивана Лепехина. В 1750 году десятилетним мальчиком он был принят в гимназию на казенный счет. Занимался по программе Ломоносова русскому языку, изучал математику, немецкий и латынь. Все учителя отмечали у него особую «охоту к учению»; окончив гимназию в 1760 году, он поступил для продолжения учения в университет. Через два с половиной года студента Лепехина послали в Страсбург, а еще через пять он получил степень доктора медицины. В Петербурге, когда он вернулся из-за границы, его избрали адъюнктом, а в 1771 году — академиком; в течение последующих семнадцати лет он руководил гимназией при Академии, которую сам когда-то окончил{26}.
В 1755 году, когда явилось на свет детище Ломоносова — Московский университет — и при нем была учреждена гимназия, многие дворяне, не имевшие средств нанимать домашних учителей, поспешили отдать в нее своих сыновей. В числе первых был принят будущий драматург Д. И. Фонвизин. По его признанию обучение в гимназии в первые годы после ее создания было «весьма беспорядочно». Ученики ленились учиться, а учителя не сильно радели о своем деле: «Арифметический наш учитель пил смертную чашу; латинского языка учитель был пример злонравия, пьянства и всех подлых пороков; но голову имел преострую и как латинский, так и российский язык знал очень хорошо»{27}.
Особенно забавно описал будущий драматург свой экзамен по географии: «Товарищ мой спрошен был: куда течет Волга? В Черное море, отвечал он; спросили о том же другого моего товарища; в Белое, отвечал тот; сей же самый вопрос сделан был мне; не знаю, сказал я с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно мне медаль присудили». Медаль Фонвизину, видимо, присудили не за успехи в изучении географии, а за честность. Анекдотичная история с географией нашла свое продолжение в знаменитой пьесе будущего драматурга, ведь именно о географии Митрофанушка отзывался как о «науке не дворянской» и потому совершенно бесполезной: «Да извозчики-то на что ж?»
В 1758 году одновременно с гимназией при Московском университете открывается гимназия в Казани, куда поступает Г. Р. Державин. Учили гимназистов по московской программе: латинскому, французскому, немецкому, арифметике, геометрии, музыке, рисованию, танцам и фехтованию. Особое внимание, по воспоминаниям Державина, обращали на воспитание светских манер, или, как выражался поэт, «некоторую розвязь в обращении». Появляются в гимназии и новые приемы обучения: прививается умение произносить речи с кафедры, правда, не собственного, но учительского сочинения; приветствуется участие в театральных постановках и даже в археологических изысканиях. Так, Державин отыскивал древности и зарисовывал остатки древнего города Волжской Булгарии. Но в Казани, как и в Москве, хороших учителей не хватало.
Тот, кто не был удовлетворен своим образованием — а такие встречались, и их было немало, — продолжали всю жизнь учиться, настойчиво восполняя недостаток знаний чтением. Однако заметим, что школа никогда не ставила перед собой цели механического накопления информации в головах своих учеников; невозможно составить школьную программу по предмету, имея в виду лишь определенный объем информации. Задачей образования всегда являлось «образование ума» и, как бы сказали в веке XVIII, «воспитание нравов».
Обучить учеников мыслить логически, обратить их внимание на связь явлений и предметов между собой в окружающем мире, научить их постигать новое и самостоятельно приобретать знания — справлялась ли светская школа середины XVIII века с этими задачами? По отзывам ее выпускников — не всегда, но основание, фундамент их будущего образования она все же закладывала. Д. И. Фонвизин свои годы обучения в университетской гимназии вспоминал с благодарностью: «Ибо в нем (университете. — Н. П.) обучаясь по-латыни, положил основание некоторым моим знаниям. В нем научился я довольно немецкому языку, а паче всего получил я вкус к словесным наукам»{28}.
Болезни роста новых учебных заведений уходили в прошлое, как с годами забываются детские хвори, но оставался стойкий иммунитет после выздоровления. Так и образование крепло, поднималось на ноги, а вместе с ним изменялся в лучшую сторону и культурный уровень дворянского сословия, выходцы из которого в основном обучались в новых школах. Становление в России науки, театра, литературы, изобразительного искусства, появление этикета, нормам которого обучали в школах и гимназиях, — все это меняло к лучшему нравы детей Простаковых и Скотининых.