Если новобрачный увидит, что новобрачная обладает каким-либо телесным недостатком или пороком, что она хромает, слепа, стара или больна, то он может развестись с нею, но не иначе, как дав ей новое приданое (впрочем, эти обычаи и подобные им у простого народа отчасти изменены, отчасти же не в употреблении). Воспрещается вступать в брак между собою родственникам по крови до четвертого колена, связанным духовным родством, и тем, кто когда-либо были свидетелями в одном деле. Вступающих в третий раз в брак они обзывают женщин — неистовыми, а мужчины подвергаются не меньшему также нареканию. Развод у них часто бывает из-за пустяков, по бракоразводным грамотам и по приговору священника (Рейтенфельс, с. 177).

Народ этот, когда женится, берет себе только одну жену, и если она умрет, могут вторично жениться. Когда случится, что муж и жена оба согласны развестись и покинуть друг друга, в таком случае соблюдается у них следующий обычай: оба идут к текущей воде, муж становится по одну сторону, жена — по другую, и, взяв с собою кусок тонкого холста, тут тащат его к себе, каждый за свой конец, и раздирают пополам, так что у каждого в руках остается по куску; после чего расходятся оба в разные стороны, куда кому вздумается, и остаются свободными. Есть еще у большей части этого народа обычай, что, когда замечают жизнь свою в опасности и уже не надеются спастись от смерти, поступают в монахи и отпускают от себя жену; если же потом и случится, что оживут и оправятся от своей болезни, все-таки должны уже, хотя и нехотя, остаться на всю жизнь в монашестве, а жены их ищут своей доли (Барберини, с. 17–18).

В эти дни случилось, что какая-то женщина, влюбившись в одного из посольских, хотела завести с ним интригу, о чем узнал муж и стал ее бранить либо бить. Озлобленная любовью женщина частью ради большей свободы, частью и из мести зарезала мужа и тем выместила свою досаду. Ее уличили, и она должна была подвергнуться наказанию, но не казни... За мужеубийство ей назначили кару: обнажив и связав ей назад руки, закопать ее до половины в землю на трое суток, а по прошествии их отпустить на свободу. Что же вышло? Голодные тощие собаки, бегающие по всему городу, почуяв, напали на несчастную, стали ее кусать и, несмотря на то что она отбивалась, к ужасу присутствовавших (ибо они даже защитить ее не смели), терзать. Безоружная, вопя и барахтаясь, скрежеща зубами, коими схватила не одну собаку, она защищалась, как могла, наконец потеряла силы и через некоторое время умерла.

Собаки ее после вырыли и почти целиком сожрали. Представляю читателям судить, каков этот поступок — тиранский или уж вовсе зверский (Таннер, с. 81–82).