Вот какое у них обычное правило: если не бить жену раз в неделю кнутом, она не будет доброй женой, поэтому русские соблюдают это аккуратно: да и жены, если мужья их не бьют, говорят, что они не любят их.

Русские обыкновенно женят очень молодых сыновей, лет шестнадцати-восемнадцати, дочерей — двенадцати-тринадцати и моложе; держат своих жен они взаперти, так что у людей с некоторым достоинством никто не может видеть жен, разве когда они идут в церковь на Рождество или Пасху или навещают своих приятельниц. Большая часть женщин ездит верхом со стременами, как мужчины, а некоторые в санях, что летом неудобно. Муж обязан давать жене краски, так как у русских существует обыкновение краситься. Это так обычно между ними, что нисколько не считается позорным. Они так намазывают свои лица, что почти на расстоянии выстрела можно видеть налепленные на лицах краски; всего лучше сравнить их с женами мельников, потому что они выглядят, как будто около их лиц выколачивали мешки муки; брови они раскрашивают в черную краску, под цвет гагата. Лучшее, что умеют здесь женщины, — хорошо шить и прекрасно вышивать шелком и золотом (Неизвестный англичанин, с. 28).

Люди позажиточнее прячут своих жен от всех глаз в четырех стенах дома и, не поручая их заботам никакого хозяйства, осуждают их шить и прясть, как бывало древние римляне своих невольниц в их остроге. Выходить им запрещено по общему закону мужниной ревности, который отменяется чрезвычайно редко для посещения церкви либо родных. У женщин всех разрядов в Московии все потребности состоят в ежедневной еде да в нарядах: выезжая куда-нибудь, они носят на своем платье доходы со всего отцовского наследства и выставляют напоказ всю пышность своих изысканных нарядов, хотя сами никогда не бывают опрятны. Потому что, если природа и не обезобразит их каким ни есть недостатком, который исправляется искусством, тем не менее все они натирают все лицо с шеей белилами, а для подкраски щек и губ прибавляют еще румян. Этот ложный обычай подкрашивать себе цвет лица до того укоренился, что даже в числе свадебных подарков глупый жених посылает невесте также и румяна, чтобы она себя подделывала. Когда улицы занесет снегом, они выезжают в крытых санях со слюдяными окошками, в прочее время года — в колымагах, в сопровождении густой толпы слуг. Но у женщин низшего звания, которых не так строго держат взаперти дома, всегда готовы тысячи предлогов, выдуманных надобностей, чтобы позволили им ходить, где угодно. Они не прочь бывают и выпить, даже взапуски попивают со своими поклонниками и нередко перехватывают у них пальму большей даровитости в этом деле, но зато падают в изнеможении среди победы (Маейрберг, с. 84).

Женщины у московитов имеют свои особые собрания, на которые никто из мужчин не допускается; у них считается также большим срамом, если молодой человек заговорит с молодою девицей (Какаш и Тектандер, с. 23).

Вообще люди хоть сколько-нибудь знатные воспитывают своих дочерей в не доступных никому покоях, держат их сокрытыми от сторонних людей, и жених не прежде может увидать свою невесту, как уже по совершении брака, в брачном своем покое. Поэтому иного обманывают: вместо красивой иной получает безобразную и уродливую жену, иногда даже, вместо дочери, дадут ему какую-нибудь другую родственницу, даже просто служанку, почему не удивительно, что новобрачные живут между собою, как кошка с собакой, и что побои жен у русских так обыкновенны (Олеарий, с. 205).

Женщины благородного звания, которым достались мужья не такие сердитые и ревнивые, получают иногда от них позволение ходить в церковь, входят в особенную дверь, отворяемую со стороны церковного погоста, на отгороженное место за решеткой, устраиваемое на левой стороне в каждой церкви (кроме соборной) и стоят там, укрытые от глаз мужчин. Когда же священник, возжегши ладан, подойдет и повернется к ним, по обыкновению слегка покачивая кадилом, следующим за движением его руки, для того чтобы оно дымилось, он держит глаза вниз, из страха оскорбить какую-нибудь женщину своим взглядом через решетку. А женщины простого звания обыкновенно никогда не посещают храмов, разве только в такое время, когда никого нет, чтобы поклониться иконам (Майерберг, с. 94).