«История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа...» — писал Михаил Юрьевич Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени».

Может быть, даже не души, а жизни человеческой. Ведь история жизни, биография всегда интересовала людей. В Древней Греции Плутарх записывал биографии героев и политических деятелей, потом появились жития святых. Это были истории жизней образцовых, ими восхищались, но так жить было по силам немногим. Это нравственный подвиг — быть рыцарем без страха и упрека. Нормальная жизнь, со своими маленькими горестями и радостями, казалась неинтересной — ее просто не замечали. Только в сороковые годы XIX века писатели натуральной школы станут интересоваться именно обыденным. В XVIII веке, в пушкинское время людей интересовало то, что было необычно, выпадало из нормы. Такие истории становились сюжетами новелл, их запоминали в анекдотах. Внимание к новости — черта литературы нового времени.

Внимание общества привлекали люди, не похожие на других, — чудаки, оригиналы, которых немало появилось в России в XVIII веке. Это был способ выделиться из массы все равно каким способом: одеждой, поведением, физической силой. Рассказывали, например, о необыкновенном силаче Костенецком, который гнул руками подковы, свертывал в трубочки серебряные тарелки. Однажды над ним решили подшутить — поднесли ему на тарелке искусно сделанную каменную грушу и просили скушать. Костенецкий заметил обман. Он взял грушу в руку и как бы нечаянно... раздавил ее со словами: «Ах! Какая она мягкая!»

Большими странностями отличался великий Суворов — так что окружающие не всегда были уверены, что он в здравом уме. А между тем это было не просто стремление привлечь к себе внимание, это была сознательно выбранная жизненная позиция.

Однажды Суворов, разгораясь, спросил присутствующих: «Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою. Меня хвалили цари, любили воины, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, придворные надо мною смеялись. Я шутками говорил правду, подобно Балакиреву, который был при Петре I и благодетельствовал России. Я пел петухом, пробуждая сонливых, угомоняя буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарем, то старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы пороков». Так Суворов, говоря словами Державина, «истину царям с улыбкой говорил». Здесь не просто желание выделиться — это обнажение приема, другим способом трудно донести истину до людей власти.

Двойное обличье было у Суворова — то серьезного полководца, то человека, странности поведения которого вызывали и восторг, и недоумение. Суворов был неудобный человек: и без него не обойдешься, и с ним как-то неловко. Чудачествами великий полководец оборонялся от ран, которые наносили ему при дворе. Суворов говорил, что у него было семь ран: две получены на войне, а пять при дворе, и эти последние мучительнее первых. Когда великий полководец умер, Державин написал свою замечательную песнь «Снигирь», где, как в жизни Александра Васильевича, чередовались строфы торжественные, одические с шутовскими, ироническими. Кажется, первым эту тонкую характеристику заметил Юрий Михайлович Лотман:

Общество запоминало все, выходящее за границы обыкновенного, — и ум, и глупость. Складывался целый корпус анекдотов, часто безымянных: «Бутурлин был нижегородским военным губернатором. Он... прославился знаменитым приказом противу пожаров, тогда опустошавших Нижний. В числе этих мер было предписано домохозяевам за два часа до пожара давать знать о том в полицию». Или другой рассказ: «Гражданский губернатор был в ссоре с вице-губернатором, ссора шла на бумаге, они друг другу писали всякие приказные колкости и остроты... Случилось, что губернатор уехал на время в Петербург. Вице-губернатор занял его должность и в качестве губернатора получил от себя дерзкую бумагу, посланную накануне; он, не задумавшись, велел секретарю ответить на нее, подписал ответ и, получив его как вице-губернатор, снова принялся с усилиями и напряжением строчить самому себе оскорбительное письмо. Он считал это высокой честностью».

Кажется, Нарышкин рассказывал, как «один камер-лакей, при выходе в отставку, просил за долговременную и честную службу отставить его «не в пример другим» арапом. В противоположность американским республикам, во дворце выгоднее было быть черным, чем белым... жалованье, получаемое арапами, превышает жалованье прочей прислуги».

Так создается биография эпохи, может быть, самая правдивая история русского общества. Биография отдельного человека в пушкинское время, время романтизма, складывается из поступков бунтарских, необычных, часто облаченных в дурачества и создающих определенную репутацию изображенному. Приятель Лермонтова Константин Александрович Булгаков был знаменитый в Петербурге повеса и шутник. Его рискованные проделки, впрочем всегда сходившие ему с рук, создавали молодому человеку репутацию почти бунтаря: «Из числа анекдотов о Булгаковских повесничествах известен следующий. Император Николай Павлович, заметив, что офицеры стали носить сюртуки до того короткие, что они имели вид каких-то камзольчиков, обратил на это внимание великого князя Михаила Павловича. По гвардейскому корпусу был отдан приказ с определением длины сюртучных пол, причем за норму был принят высокий рост... Шутник Булгаков, рост которого был гораздо ниже среднего, потребовал от своего портного сюртук точь-в-точь с полами именно той длины, какая определялась приказом, почему полы его сюртука покрывали ему икры и он был карикатурен до комичности, гуляя по Невскому и возбуждая смех не только знакомых, но и незнакомых офицеров. Едва успел он раза два пройтись в таком виде среди гуляющей публики по тротуару Невского проспекта, как попался навстречу великому князю, который, увидя его в таком шутовском наряде, воскликнул: «Что это за юбка на тебе, Булгаков? На гауптвахту, на гауптвахту, голубчик! Я шутить не люблю». — «Ваше высочество, я одет как нельзя более по форме, и наказания, ей-Богу, не заслуживаю, — возразил почтительно Булгаков, держа пальцы правой руки у шляпы, надетой по форме. — Я одет согласно приказу по гвардейскому корпусу. И вот доказательство!» При этом он вынул из кармана пресловутый приказ и подал великому князю». Проделка не имела последствий: великий князь назвал Булгакова шутом гороховым и послал к корпусному командиру сделать дополнения к приказу — изменять длину сюртука согласно росту. А в обществе, может быть, и не было бы у молодого человека такой популярности, если бы не его выходки.

Известно, что «поэт в России больше, чем поэт». Но с чем это связано? Ведь в средневековом сознании имя автора не значило ничего. Мы и не знаем большинства имен древнерусских авторов. И не потому, что так небрежны были наши предки. Просто истинность текста изначальна, потому что текст принадлежит существу высшему, автор же только передатчик, он записывает уже существующее вне его. Но как только личность осознала себя как созидателя, стало ясно: человек может ошибаться, и поэтому текст его не имеет изначальной истинности, он может быть и истинным и ложным. Сразу изменилась точка зрения: если раньше записывали то, что неизменно, вечно, и не обращали внимания на события сиюминутные, то теперь важными стали именно события необычные, случившиеся однажды — появился жанр новеллы. И вот тогда особенно важно стало, каков сочинитель, потому что только его личная нравственная безупречность ручалась за правдивость его текстов. Отсюда и споры между Ломоносовым и Тредьяковским, столь часто переходящие «наличности», отсюда требовательность к своей биографии Пушкина, ощущающего себя представителем России, — можно позволить шалости, любовные приключения, но никогда то, что затрагивает честь. В связи с этим вспоминается анекдот о Пушкине, будто бы рассказанный одним из лицеистов: «Вскоре после моего выпуска из Царскосельского Лицея я встретил Пушкина... который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил: «Вы, верно, только что выпущены из Лицея?» — «Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, — ответил я. — А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?» «Я числюсь по России», — был ответ Пушкина».

Отныне биография писателя была столь тесно связана с его произведениями, что он оказывался ответствен за каждое свое действие. Особенно важна была его готовность к гибели, к испытаниям, ценою которых он собирается отстаивать свою свободу. Ю. Μ. Лотман рассматривает биографию писателя как факт культуры своего времени и говорит, что для современников Пушкина поэзия Рылеева никогда не была выдающимся явлением литературы, но после гибели Рылеева вес его поэтического наследия изменился. В сборнике «Сто литераторов», изданном в 1833 году, помещены были два портрета — Бестужева-Марлинского в бурке и поэта Полежаева в солдатской шинели. Это литераторы, пострадавшие за свои убеждения. Написать об их судьбе прямо не представлялось возможным, но изображения красноречиво рассказали о том, чего не пропускала цензура.

Были и случаи, выпадающие из нормы. Иван Андреевич Крылов становился человеком легендарным уже потому, что не давал современникам никаких материалов для своей биографии. Этот умный и исключительно талантливый человек прятался под маской ленивого обжоры, поощряя многочисленные рассказы о своей страсти к еде. Среди них и такой: «Как известно, Крылов умер от несварения желудка, съев на ночь натертых сухих рябчиков с маслом. Незадолго до смерти его навестил генерал-адъютант Ростовцев, искренне любивший Ивана Андреевича, и тот сказал ему:

— Чувствую, что скоро умру, и очень сожалею, что не смогу написать последней басни на самого себя.

— Какой басни? — спросил Ростовцев.

— А вот какой: нагрузил мужик воз сухой рыбой, собираясь везти ее на базар. Сосед говорит ему: «Не свезет твоя клячонка такой грузной клади». А мужик отвечает: «Ничего! Рыба-то сухая!..»

Мы до сих пор не можем прояснить некоторые моменты в реальной биографии Крылова, но его личность прекрасно освещена в массе рассказов о нем. Так, из анекдотов и воспоминаний создается квазибиография, биография-миф, определяющая наше восприятие не только самого писателя, но и его произведения. В итоге создается мнение, что все, написанное Крыловым, правда, а все, созданное Фаддеем Булгариным, не стоит упоминания, потому что он служил в полиции и был доносчиком, а ведь литератор он был не хуже многих! Действительно, поэт в России больше, чем поэт...

В художественном произведении самые важные в смысловом отношении места — это начало и конец произведения. Так и в жизни человека. Надо уметь сделать последние свои минуты достоянием истории. И это важно не только для писателя. Все запомнили кончину Потемкина — он умер по дороге к месту своего назначения, в чистом поле, укрытый простой шинелью. Когда ему стало плохо, он велел вынести себя из кареты и положить на землю. Племянница Потемкина, сопровождавшая его, заказала картину и гравюру, изображающую последние минуты богатейшего и могущественнейшего человека России. В подписи подчеркивалось, что ничего из земных сокровищ не понадобилось ему в эту важную минуту.

Петр Андреевич Вяземский сохранил рассказ о последних минутах Василия Львовича Пушкина, дяди поэта: «Бедный Василий Львович скончался 20 числа в начале третьего пополудни... Испустил он дух спокойно и безболезненно, во время чтения молитвы при соборовании маслом. Обряда не кончили, помазали только два раза. Накануне был он уже совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему: «Как скучен Катенин!» Перед этим он читал его в «Литературной газете». Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически».

Это ни в коем случае не было насмешкой — в сознании современников оставались последние слова как самые важные, завершающие жизнь. Разве мы с вами не помним, как Пушкин просил поднять его вверх, туда, по полкам книг — выше, выше...

Человек оставался в истории своей биографией, сотканной из рассказов современников, анекдотов, собственных острых словечек, передававшихся из уст в уста. В первой половине XIX века люди строили свою жизнь по канонам литературных героинь и героев — Онегин, Печорин, тургеневские девушки; во второй половине XIX века образцом для подражания сделалась биография-миф реального человека. В этом феномен Чернышевского, Некрасова. При этом настоящая биография, например Некрасова, могла далеко отстоять от мифа, созданного вокруг его имени. Это не имело значения — образец для подражания был найден...