«В эпоху моего вступления в Зимний дворец там еще в полной силе господствовала особая атмосфера двора, которая в наши дни почти совершенно исчезла отовсюду и, вероятно, никогда не возродится. В воздухе как бы ощущался запах фимиама, нечто торжественное и благоговейное: люди говорили вполголоса, ходили на цыпочках, у всех вид был напряженный, сосредоточенный и стесненный, но, удовлетворенный этим чувством стесненности, каждый торопился, становился в сторонку, старался быть незаметным и ждал. Воздух, которым мы дышали, был насыщен всеприсутствием владыки».

Так писала в своих воспоминаниях «При дворе двух императоров» Анна Федоровна Тютчева. В 1853 году она была назначена фрейлиной к Марии Александровне, жене великого князя Александра Николаевича, будущего Александра II. Всегда любопытно узнать, как живут сильные мира сего. И это не просто досужее любопытство. Дворцовый быт во всех странах предельно структурирован, каждый жест императора имеет символическое значение, которое придворные отлично понимают, а если не понимают, то стремятся расшифровать — ведь от этого часто зависит не только карьера, но и жизнь. Анна Тютчева почти жалела властителей — ведь они просто не имеют права на непосредственное чувство: «Жизнь государей, наших по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность».

В Петербурге императоры жили в Зимнем дворце, который не раз перестраивался и поначалу выглядел совсем не так, как сейчас. А. Т. Болотов приехал в столицу 7 апреля 1762 года. Это было время Пасхи, Зимний дворец был только что построен, и молодому императору Петру III не терпелось перебраться сюда. «Государю хотелось неотменно перейтить в большой новопостроенный дом свой; но как оный был еще не совсем отделан, то спешили денно и нощно его окончить и все оставшееся доделать. Во все последние дни перед праздником кипели в оном целые тысячи народа, и как оставался наконец один луг перед дворцом неочищенным и так загроможденным, что не могло быть ко дворцу и проезда, то не знали, что с ним делать и как успеть очистить его в столь короткое, оставшееся уже до праздника время...

Доложено было о том государю. Сей и сам не знал сначала, что делать, но как ему неотменно хотелось, чтоб сей дрязг к празднику был очищен, то самый генерал мой надоумил его и доложил: не пожертвовать ли всем сим дрязгом всем петербургским жителям и не угодно ли будет ему повелеть чрез полицию свою публиковать, чтоб всякой, кто хочет, шел и брал себе безданно-беспошлинно все, что тут есть: доски, обрубки, каменья, кирпичья и все прочее».

Публикация имела успех: со всех сторон набежала и наехала куча народа и вмиг все растащили. «Шум, крик, вопль, всеобщая радость и восклицания наполняли тогда весь воздух, и все сие представляло в сей день редкое, необыкновенное и такое зрелище, которым довольно налюбоваться и навеселиться было не можно».

Вечером Болотов с генералом, адъютантом которого он был, отправился во дворец. «Вся площадь уставлена была бесчисленным множеством карет и экипажей. Для меня зрелище сие было новое, но любопытнейшее дожидалось меня во внутренности дворца... И самая уже огромность и пышность здания сего приводила меня в некоторое приятное изумление, а когда вошел я с генералами внутрь сих новых императорских чертогов и увидел впервые еще отроду всю пышность и великолепие дворца нашего, то пришел в такое приятное восхищение, что сам себя почти не вспомнил от удовольствия.

Все комнаты, чрез которые мы проходили, набиты были несметным множеством народа и людей разных чинов и достоинств. Все одеты и разряжены были в прах, и все в наилучшем своем платье и убранствах... На все сие я так засмотрелся и всеми сими невиданными зрелищами так залюбовался, что позабыл и о всей усталости своей и не горевал о том, что во всей той комнате не было видно ни единого стульца, где бы можно было хоть на несколько минут присесть для отдохновения».

Отсутствие мебели во дворце имело несколько причин. Во-первых, мебель действительно была достаточно дорогая, и Екатерина II пишет в своих «Записках», что мебели было мало, ее возили с собою при переезде в летний дворец. В дороге она ломалась и портилась. Тогда Екатерина, еще будучи великой княгиней, на свои деньги стала обставлять резиденции, чтобы шкафы и стулья могли оставаться на одном месте. Но была и другая причина: зал не должен был быть загроможден мебелью. Комнаты, куда попал Болотов, — парадные покои. Блестит наборный паркет, стены украшены замечательными картинами — здесь негде поставить стулья, они только загромоздят пространство и испортят вид. Эти комнаты не для удобства, а для парадных приемов. Современница и знакомая Пушкина Александра Осиповна Смирнова-Рос-сет, фрейлина, вспоминала торжество Пасхи в Зимнем дворце в 1826 году: «Выход еще не начинался, государь шел об руку с императрицей, оба кланялись во все стороны. Камер-паж нес длинным хвост, другой шел за государем, потому что в церкви он держал шпагу государя, за ними шли вдовствующая императрица с великим князем Михаилом Павловичем... и за ними шли камер-пажи, потом вся свита, прямо в большую залу, потом маленькую белую залу, затем в залу с портретами фельдмаршалов, в белую залу, где были собраны обоего пола знатные особы... У обеих государынь были бриллиантовые диадемы на голове, тогда не было еще русского платья и кокошников, и носили платье времен Екатерины: придворное платье».

Впрочем, мебели было немного и в жилых покоях — по крайней мере, в покоях фрейлин. Анна Федоровна Тютчева была просто угнетена обстановкой своей комнаты, в которой ей как фрейлине предстояло жить во дворце: «Я нашла в своей комнате диван стиля empire[22], покрытый старым желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, что составляло далеко не гармоничное целое. На окнах ни намека на занавески. Я останавливаюсь на этих деталях, мало интересных самих по себе, потому что они свидетельствуют, при сравнении с тем, что мы теперь видим при дворе, об огромном возрастании роскоши за промежуток времени менее четверти века. Дворцовая прислуга живет более просторно и лучше обставлена, чем в наше время жили статс-дамы, а между тем наш образ жизни казался роскошным тем, кто помнил нравы эпохи Александра I и Марии Федоровны».

Тютчева рассказывала, что Карамзины подарили ей самовар и весь прибор, чтобы она могла скрасить свое одинокое существование хотя бы какими-нибудь удовольствиями. Но грусть так была сильна, что, оставшись одна, молодая девушка разрыдалась...

Фрейлины были полностью подчинены режиму и ритму жизни царской семьи. На лето все выезжали в одну из летних резиденций, в Павловск или Царское Село. А. О. Смирнова-Россет рассказывала: «Императрица проводила день в Большом дворце и затем в одиннадцатом часу с дежурной фрейлиной отправлялась в Николаевский деревянный дом, где жили дети. Она просыпалась в шесть часов, тотчас приходил лакей и говорил: «Ее величество изволили проснуться». В семь часов он говорил: «Ее величество изволили выйти в уборную». Потом — в семь с половиной: «Изволят кушать кофий». Тут уж приходилось бежать. Она была необыкновенно пунктуальна. Людовик XIV сказал: «Точность — вежливость королей». И точно, Марию Федоровну никогда не ждали, и мы не могли не быть пунктуальны... Она назначала, кого просить к обеду из соседей, а егермейстеру назначала экипажи для всякой прогулки... Государыня очень крепко опиралась на руку фрейлины, так что мы поддерживали свой локоть рукою. В ридикюле всегда было 500 рублей ассигнациями. По дороге встречались люди на коленях, раздавали 50 рублей, потом с садовником разговор о деревьях, которые срубить, которые добавить... где поправить мостик, где беседку. Нагулявшись с час, она садилась в дрожки, а ее собака Азор сидела впереди и не спускала с нее глаз...

После прогулки государыня занималась делами со своим секретарем Вилламовым. Новосильцов докладывал о домашних делах, а ровно в три часа она выходила из уборной в гостиную, мы уже все стояли декольтированные, с короткими рукавами, в шеренгу... Обед был officieux[23], за каждыми двумя стульями был официант, напудренный, мундир весь в галунах с орлами и в шелковых чулках. За государыней камер-паж. Камер-пажи жили где-то в городе, обедали и ужинали во дворце за ширмами в проходной комнате. Обед продолжался более часа... Иногда обедали в Камероновой галерее, иногда в Лебеде или в Розовом павильоне. После обеда отдых до шести часов, а после катание. Государыня в открытом ландо с обеими статс-дамами и фрейлиной... В восемь часов мы были все уже готовы к вечернему собранию. Государыня сидела за круглым столом и вышивала по канве, а барон Мейендорф читал ей... В половине девятого ужинали... Окна были до пола, и за окнами всегда были гусарские офицеры и другая молодежь, проживающая в Павловске».

Такой почти военный режим мог без жалоб выносить только тот, кто стремился делать карьеру, — для этого близость ко двору была очень полезна. Анна Федоровна Тютчева необыкновенно страдала. В своем дневнике она записывает: «5 июня 1855 года. Двор сегодня переехал в Петергоф. Это место мне исключительно антипатично. Здесь играют в буржуазную и деревенскую жизнь. Император, императрица и другие члены семьи живут в различных фермах, коттеджах, шале, всякого рода павильонах, разбросанных в парках Александрии, где все эти великие мира предаются иллюзии жить, как простые смертные. Когда идет дождь — что в Петергофе обычно, — у императрицы в спальне появляются лягушки, так как эта комната на одном уровне с болотистой почвой, покрытой роскошными цветниками, разведенными здесь с огромными затратами. Сырость такова, что в ее комодах и шкафах растут грибы, а она целое лето страдает от воспалений и ревматизма. Если во время каникул наступает жара, то комнаты детей, очень низкие и находящиеся в верхнем этаже, непосредственно под крышей, выкрашенной наподобие соломенной крыши, напоминают чердаки венецианских «piombi» — свинцовых тюрем, и бедные дети задыхаются, а дворцы, прекрасно выстроенные и с массой воздуха, в которых можно было бы найти защиту от сырости и от зноя, пустуют в то самое время года, когда представляли бы более всего удобств. Что касается нас, лиц свиты, мы помещаемся в целом ряде картонных домиков, называемых «Готическими и Кавалерскими домиками», где нас то сжигает солнце, то разъедает сырость, но более всего — пыль от шоссе, проходящего под окнами этих домов, являющегося главной артерией, по которой идет непрерывное движение в густоте толп людей, съезжающихся в Петергоф во время пребывания там двора. Толчея взад и вперед ни на минуту не прекращается ни днем, ни ночью, непрерывно мелькает бесконечный калейдоскоп фельдъегерей в телегах, «ездовых» верхом, служебных фургонов, адъютантов в пролетках, придворных в колясках, публики, катающейся в кабриолетах и шарабанах, во весь опор мчащихся взад и вперед, поднимающих облака пыли, которая врывается через все окна и вихрем крутится в сквозняках, беспрерывно дующих сквозь эти прямоугольные сквозные постройки, с их бесчисленным количеством окон и дверей. В такой малокомфортабельной обстановке мы проводим свои дни в постоянном состоянии начеку...

Так как павильонов около тридцати, один прелестнее другого, то нет недостатка в целях для бесконечно разнообразных прогулок. С утра видишь «ездовых», с развевающимися по ветру плюмажами, скачущих по всем направлениям, чтобы предупредить великих князей и великих княгинь и дежурных дам, что императрица будет пить кофе в таком-то и таком-то месте, куда вскоре и направляется фургон с «кафешенками» и кипящим самоваром, а за ним целый ряд нарядных экипажей с членами царской фамилии; статс-дамы и фрейлины, разряженные с самой зари, с быстротою молнии устремляются к назначенному месту, по шоссейным дорогам, которые между Ореандою и Бабьим гоном составляют хорошо поддерживаемую сеть в 300 верст — единственные, увы, хорошие дороги в России. Так как никогда не известно, кто будет и кто не будет приглашен на эти собрания, ни то, на какое расстояние придется перенестись в кратчайший срок, так как большей частью запаздывающие «ездовые» передают приглашение за четверть часа до срока, приходится проводить целый день в известном напряжении: туалет приготовлен, экипаж заложен, вы сами с минуты на минуту готовы устремиться навстречу оказываемому вам почету. Но часто случается, что вас нет среди избранных, приглашаетесь не вы, а ваша соседка по коридору, и ваши кружева и кисея подновлялись и извлекались на свет Божий зря...»

Люди, стоящие близко к императорам, рискуют оказаться униженными, может быть, даже больше, чем те, кто вдали от двора. Анна Федоровна Тютчева считала, что здесь очень важен, как ни странно, этикет: «Придворная жизнь, по существу, жизнь условная, и этикет необходим для того, чтобы поддержать ее престиж. Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой своей свободы и удобств сохраняет свое достоинство. Там, где царит этикет, придворные — вельможи и дамы света, там же, где этикет отсутствует, они спускаются на уровень лакеев и горничных, ибо интимность без равенства всегда унизительна, как для тех, кто ее навязывает, так и для тех, кому ее навязывают. Дидро очень остроумно сказал о герцоге Орлеанском: «Этот вельможа хочет стать со мной на одну ногу, но я отстраняю его почтительностью».

Может быть, это мнение Анны Федоровны справедливо на все времена?

...Наполеон составил свой двор из особ знатнейших французских фамилий. После спектакля все собирались в комнате, так называемой le salon des Maréchaux[24]; в ней находились во весь рост портреты французских маршалов. Через несколько минут дежурные камергеры выходили из бывшей подле комнаты и приглашали избранных особ для составления партии в вист императрицы, обеих королев, принцессы Боргезе и m-me de la Rochefoucauld, grande maîtresse de la cour[25]. Когда партии в карты были составлены, то отворялись обе половинки двери, и все мужчины и дамы должны были идти поодиночке отдать, — так называлось, — поклон императрице, обеим королевам: гишпанской, голландской и принцессе Боргезе, которые отвечали небольшим поклоном. В сие время Наполеон стоял в той же комнате и как будто всем делал инспекторский смотр; иногда он подзывал к себе из мужчин того, с кем ему нужно было поговорить. Для дам сия церемония была весьма затруднительна, ибо они, не оборачиваясь, а только отталкивая ногой предлинные хвосты их платьев, должны были маневрировать. Императрицын стол стоял один в поперечной стене комнаты, а прочие три — в продольной. Стало быть, надлежало дамам сделать три поклона, идя прямо к столу императрицы; потом, поворотясь несколько направо, сделать каждой из королев и принцессе по одному поклону, переходя боком от одной до другой.

Когда представлялась жена моя Жозефине, я ее провожал до той комнаты, где назначено было собираться. Гофмаршал императрицы, который нас ожидал, сказал мне: «Предупредите графиню, что она должна сделать императрице три поклона при входе и столько же, когда будет откланиваться, идя назад, не оборачиваясь; вчера одна дама так запуталась в хвосте своего платья, что упала на пол и меня чуть с ног не сшибла».

Власть и свободу сочетать должно на взаимную пользу.

Истина неоспоримая...

Предполагать унижение в обрядах, установленных этикетом, есть просто глупость. Английский лорд, представляясь своему королю, становится на колени и целует ему руку. Это не мешает ему быть в оппозиции, если он того хочет. Мы всякий день подписываемся покорнейшими слугами, и, кажется, никто из этого еше не заключал, чтобы мы просились в камердинеры.

Придворные обычаи, соблюдаемые некогда при дворе наших царей, были уничтожены у нас Петром Великим при всеобщем перевороте. Катерина II занялась и сим уложением и установила новый этикет. Он имел перед этикетом, наблюдаемым в других державах, то преимущество, что был основан на правилах здравого смысла и вежливости общепонятной, а не на забытых преданиях и обыкновениях, давно изменившихся. Покойный государь любил простоту и непринужденность. Он ослабил снова этикет, который, во всяком случае, не худо возобновить. Конечно, государи не имеют нужды в обрядах, часто для них утомительных; но этикет есть также закон; к тому же он при дворе необходим, ибо всякому, имеющему честь приближаться к царским особам, необходимо знать свою обязанность и границы службы. Где нет этикета, там придворные в поминутном опасении сделать что-нибудь неприличное. Нехорошо прослыть невежею; неприятно казаться и подслужливым выскочкою.