Следующий император, Тиберий, по словам Светония, «о богах и об их почитании... мало беспокоился, так как был привержен к астрологии и твердо верил, что все решает судьба». Он даже пытался уничтожить древнее «право и обычай убежища», которыми обладали храмы.

Жадный, жестокий, циничный, как характеризуют Тиберия античные авторы, он тем не менее продолжал покровительствовать весталкам. «Чтобы возвысить достоинство жрецов и чтобы они с большим рвением служили богам, было постановлено выдать весталке Корнелии, заменившей Скантию, два миллиона сестерциев, и, кроме того, было решено, что Августа[1] при посещении театра всякий раз будет занимать место среди весталок» (Тацит).

Повышенное внимание Тиберия к культу Весты, в том числе и финансовая поддержка его служительниц, сделало свое дело. В его правление знатнейшие римляне наперебой предлагали своих дочерей в жрицы, и не было необходимости привлекать к этому дочерей вольноотпущенников. «...Цезарь сообщил о необходимости избрать девственницу на место Окции, которая в течение пятидесяти семи лет с величайшим благочестием руководила священнодействиями весталок; при этом он выразил благодарность Фонтею Агриппе и Домицию Поллиону за то, что, предлагая взамен ее своих дочерей, они соревновались в преданности государству. Предпочтение было отдано дочери Поллиона, ибо супружеские узы ее родителей продолжали пребывать нерушимыми, тогда как Агриппа расторжением первого брака нанес урон доброй славе своей семьи. Цезарь, впрочем, утешил отвергнутую, даровав ей приданое в размере миллиона сестерциев» (Тацит).

Сильная власть весталок во времена Тиберия не лучшим образом сказывалась на нравственности и порядочности жриц. Тацит рассказывает случай, произошедший с весталкой Ургуланией, которая пользовалась дружбой и покровительством матери Тиберия.

Ургулания взяла деньги в долгу Кальпурния Пизона и, похоже, не собиралась их возвращать. На ее беду Пизон оказался человеком смелым и независимым. Он «с не меньшей свободой проявил свое недовольство существующими порядками, вызвав на суд Ургуланию, которую дружба Августы поставила выше законов. Ургулания, пренебрегая Пизоном и не явившись на вызов, отправилась во дворец Цезаря, но и Пизон не отступился от своего иска, несмотря на жалобы Августы, что ее преследуют и унижают» (Тацит).

Пришлось в дело вмешаться самому Тиберию. Он всяческими способами задерживал судебный процесс, «пока Августа не приказала внести причитавшиеся с Ургулании деньги, так как попытки родственников Пизона убедить его отказаться от своих притязаний оказались напрасными. Так и закончилось это дело, из которого и Пизон вышел не посрамленным, и Цезарь с вящею для себя славою.

Все же могущество Ургулании было настолько неодолимым для должностных лиц, что, являясь свидетельницей в каком-то деле, которое разбиралось в сенате, она не пожелала туда явиться; к ней пришлось послать претора, допросившего ее на дому, хотя, в соответствии с давним обыкновением, всякий раз, как весталкам требовалось свидетельствовать, их выслушивали на форуме или в суде» (Тацит).

Принципиальный Кальпурний Пизон очень скоро поплатился за свою смелость и настойчивость. Он был обвинен в оскорблении величия и прочих мелких и крупных преступлениях. От суда и казни его спасла только внезапная смерть.

Одновременно с Пизоном был обвинен Плавтий Сильван, который оказался родственником Ургулании. Властолюбивая весталка приняла своеобразное участие в его судьбе.

Предоставим слово Тациту: «...претор Плавтий Сильван по невыясненным причинам выбросил из окна жену Апронию и, доставленный тестем Луцием Апронием к Цезарю, принялся сбивчиво объяснять, что крепко спал и ничего не видел и что его жена умертвила себя по своей воле. Тиберий немедленно направился к нему в дом и осмотрел спальню, в которой сохранялись следы борьбы, показывавшие, что Апрония была сброшена вниз насильственно». После этого Ургулания, якобы «по назначению судей», отправила обвиняемому кинжал. «Так как Ургулания была в дружбе с Августой, считали, что это было сделано ею по совету Тиберия. После неудачной попытки заколоться подсудимый велел вскрыть себе вены».

Не забыл Тиберий о жрицах Весты и в завещании. «Оставил он и многочисленные подарки, между прочим — девственным весталкам, а также всем воинам, всем плебеям и отдельно старостам кварталов» (Светоний). Как мы видим, Светоний называет весталок первыми в числе получивших подарки.

После смерти Тиберия весталки не утратили своего значения, у них продолжали искать покровительства даже сильные мира сего. Когда над женой императора Клавдия, Мессалиной, нависла смертельная опасность, «она упросила старейшую из весталок Вибидию добиться беседы с великим понтификом (то есть императором. — Г. Л.) и склонить его к снисходительности» (Тацит).

Главному врагу Мессалины — влиятельному временщику Тиберию Клавдию Нарциссу — вмешательство весталки было весьма некстати, «но он не мог помешать Вибидии горячо и настойчиво требовать, чтобы Клавдий не обрек на гибель супругу, не выслушав ее объяснений. Нарцисс ответил весталке, что принцепс непременно выслушает жену и она будет иметь возможность очиститься от возводимого на нее обвинения; а пока пусть благочестивая дева возвращается к отправлению священнодействий» (Тацит).

Вероятно, весталке удалось выполнить просьбу Мессалины, ибо Клавдий согласился выслушать неверную жену, и лишь коварное ее убийство послужило препятствием для встречи императорской четы.

Впрочем, не все императоры почитали весталок. Нерон — самый чудовищный правитель Рима, испробовавший все способы разврата, страшно желал чего-нибудь необычного. Вероятно, в процессе этих поисков он изнасиловал весталку Рубрию. Вскоре, однако, собираясь в путешествие по восточным провинциям, он решил получить благословение богов в капитолийских храмах. «Принеся там обеты богам и войдя с тем же в храм Весты, он вдруг задрожал всем телом, то ли устрашившись богини или потому, что, отягощенный памятью о своих злодеяниях, никогда не бывал свободен от страха, и тут же оставил свое намерение...» (Тацит).

Позже Нерон рассчитался с богами за свой страх, устроив самый грандиозный в истории Рима пожар. Пламя поглотило древнейшие храмы Вечного города: «...построенный Ромулом по обету храм Юпитера Остановителя, царский дворец Нумы и святилище Весты с Пенатами римского народа...» (Тацит).

69 год был тревожным для Рима, и в особенности для его императоров; в этом году их было целых четыре — Гальба, Отон, Вителий, Веспасиан. При такой нестабильности высшей власти вполне естественно, что римляне забывали о традициях и страх перед богами уменьшился. Боги были где-то далеко, а вполне реальные вооруженные сторонники различных политических кланов расхаживали по улицам...

Тацит рассказывает случай, произошедший с Луцием Кальпурнием Пизоном — знатным римлянином, потомком Марка Красса — того самого, который столетие назад делил власть над Римом с Помпеем и Цезарем. Преследуемый мятежниками, «Пизон пробрался в храм Весты, где сторож, государственный раб, пожалел его и спрятал в своей каморке. Только из-за уединенности места оказалась немного отсроченной гибель Пизона; ни уважение к религии, ни святость храма его не спасли. В храм явились служивший в британских когортах Сульпиций Флор, лишь недавно получивший из рук Гальбы римское гражданство, и один из телохранителей — Стаций Мурк. Отон дал им особый приказ убить Пи-зона, и они рвались исполнить поручение. Они выволокли Пизона из каморки, где он скрывался, и убили на пороге храма» (Тацит).

В этот же год, осажденный в Риме войском Веспасиана, император Вителий в последней надежде «предложил отправить послов и девственных весталок с просьбой о мире или хотя бы о сроке для переговоров» (Светоний). Весталки были выслушаны враждебной стороной и отпущены с почетом, но их просьбы не смогли предотвратить штурм Рима и конец Вителия. К его несчастью, в это смутное время слово весталки значило немного.

Домициан правил Римом целых пятнадцать лет, с 81 по 96 год. В эти годы, судя по сообщениям античных историков, на жриц Весты нашло какое-то массовое помешательство: такого количества одновременно пустившихся в разврат весталок не бывало за всю римскую историю.

«Весталок, нарушивших обет девственности, — что даже отец его и брат[2] оставляли без внимания, — он наказывал на разный лад, но со всей суровостью: сперва смертной казнью, потом по древнему обычаю. А именно: сестрам Окулатам и потом Варронилле он приказал самим выбрать себе смерть, но Корнелию, старшую весталку, однажды уже оправданную и теперь, много спустя, вновь уличенную и осужденную, он приказал похоронить заживо, а любовников ее до смерти засечь розгами на Комиции — только одному, бывшему претору, позволил он уйти в изгнание, так как тот сам признал свою вину, когда дело было еще не решено, а допросы и пытки ничего не показали» (Светоний).

Плиний Младший, впрочем, не был уверен в виновности Корнелии.

Все в этом деле странно: она была оправдана, но Домициан возбудил дело спустя семь лет после первого суда. Ее «совратителя» — бывшего претора Валерия Лициниана — император помиловал, хотя по закону его должны были засечь розгами.

Плиний Младший считает, что у претора не было иного выхода, кроме как оклеветать весталку: «Он сознался в нем[3], но неизвестно, не взвел ли на себя напраслину из страха пострадать еще тяжелее, если станет отпираться. Домициан неистовствовал и бушевал, одинокий в своей безмерной злобе. Он хотел, пользуясь правом великого понтифика, а вернее, по бесчеловечию тирана закопать живой старшую весталку, Корнелию, полагая прославить свой век такого рода примером. По самодурству господина он вызвал остальных понтификов не в Регию, а к себе на Албанскую виллу. И преступление, не меньшее, чем караемое: он осудил за нарушение целомудрия, не вызвав, не выслушав обвиняемую. А сам не только растлил в кровосмесительной связи дочь своего брата, но и убил ее: она погибла от выкидыша.

Тут же отправлены понтифики[4], которые хлопочут около той, которую придется закопать, придется убить. Она, простирая руки то к Весте, то к другим богам, все время восклицала: «Цезарь считает прелюбодейкой меня! Я совершала жертвоприношения, и он победил и справил триумф!» Говорила она это из угодничества или насмехаясь, из уверенности в себе или из презрения к принцепсу, неизвестно, но говорила, пока ее не повезли на казнь, не знаю, невинную ли, но как невинную, несомненно. Даже когда ее спускали в подземелье и у нее зацепилась стола, она обернулась и подобрала ее, а когда палач протянул ей руку, она брезгливо отпрянула, отвергнув этим последним целомудренным жестом грязное прикосновение к своему словно совершенно чистому и нетронутому телу. Стыдливость блюла она до конца».

В 191 году в Риме случился огромный пожар: «...в то время был уничтожен огнем храм Весты, и увидели появившееся на свет изваяние Паллады, привезенное из Трои, почитаемое и скрываемое римлянами; тогда-то впервые после его прибытия из Илиона в Италию его увидели люди нашего времени. Ведь девы, жрицы Весты, охватив изваяние, перенесли его по Священной улице в императорский дворец» (Геродиан).

То есть и спустя века, несмотря на регулярно появляющиеся новые культы и грандиозные храмы, священные для римлян предметы продолжали храниться в храме Весты.

После пожара храм был восстановлен по приказу императора Септимия Севера; причем руководила реставрационными работами его жена Юлия Домна.

Впрочем, жизнь самих весталок не была безоблачной. Император Антонин (правил в 198–217 годах) развлекался тем, что издевался над людьми и богами. «Каждая ночь несла с собой убийства самых разных людей. Жриц Весты он заживо зарывал в землю за то, что они якобы не соблюдают девственность» (Геродиан).

Другой император, Антонин (правил в 218–222 годах), был еще сумасброднее тезки. Он учредил в Риме культ восточного бога Элагабала, принял его имя и требовал, чтобы все римляне ему поклонялись «прежде других богов».

«Он взял себе в жены самую благородную из римлянок, которую провозгласил Августой, а спустя короткое время отослал, приказав жить частным человеком и лишив почестей. После нее, притворившись влюбленным, чтобы показать себя мужчиной, он похитил у Гестии (греческий аналог Весты) из священного обиталища весталок и сделал своей женой девушку, несмотря на то что она была жрицей римской Гестии и что ей было велено согласно священным законам пребывать непорочной и до конца жизни оставаться девственницей; сенату он написал послание и оправдывал нечестивый поступок и столь великое прегрешение, сказав, что испытал человеческую страсть; он будто бы был охвачен любовью к деве, а брак жреца и жрицы является пристойным и благочестивым. Однако и эту он спустя непродолжительное время отослал и взял в жены третью, возводившую свой род к Комоду. Он забавлялся браками не только человеческими, но и богу, жрецом которого он был, искал жену» (Геродиан).

Жену богу Элагабалу тезка-император присмотрел в храме Весты. «Почитаемую римлянами скрытую и невидимую статую Паллады он перенес в свою опочивальню; ее, которую не сдвигали с тех пор, как она прибыла из Илиона, исключая тот случай, когда храм был истреблен огнем, он сдвинул и принес во дворец для брака с богом» (Геродиан).

Тем временем на бесконечных просторах Римской империи все большее распространение получал новый культ, чуждый языческим богам, — христианство. Полная его победа над язычеством произошла при императоре Феодосии, который в 384–385 годах издал ряд указов, запрещающих службу языческим богам и предписывающих уничтожать языческие храмы. А указ 391 года запрещал поклонение языческим богам не только в храмах, но и в частных домах.

Храм Весты был закрыт одним из последних — в 394 году; в этом же году в последний раз в античной истории состоялись Олимпийские игры. Священные огни самых значимых символов Античности погасли одновременно.

Храм Весты — тот, что отреставрировал Семптимий Север после пожара 191 года, — найден и раскопан археологами в Новейшее время. Среди находок выделяется целая коллекция статуй Великих весталок. Изображений самой Весты в храме не было; ее символизировал всегда горевший священный огонь.

Вот что пишет в книге «Рим. Археологический путеводитель» известный итальянский археолог Филипп Коарелли: «Многие из этих статуй и постаментов были свалены в кучу на западной стороне двора, вероятно, для того, чтобы превратить их в известь... Это статуи весталок Нумизии Максимиллы (201 г. н. э.), Теренции Флаволы (три статуи, датируемые 209, 213, 215 гг.), Кампии Северины (240 г.), Флавии Мамилии (242 г.), Флавии Публиции (две статуи, 247 и 257 гг.), Коэлии Клавдианы (286 г.), Теренции Руфиллы (две статуи, 300 и 301 гг.) и Коэлии Конкордии (380 г.)... Кроме того, нельзя не упомянуть про один постамент, датированный 364 г. н. э. и находящийся в южной части двора возле лестницы, которая выводит на Via Nova (Новую дорогу): имя весталки стерто, но можно прочесть его первую букву, латинскую «С». Возможно, эта весталка звалась Клавдией и про нее писал христианский поэт конца IV в. Пруденций. Она покинула коллегию, чтобы стать христианкой, и ее имя, скорее всего, было стерто язычниками в знак позора».