В обращении Константина историков и богословов особенно интересовал вопрос о причинах. Почему Константин склонился в пользу христианства? Следуете этом видеть лишь акт политической мудрости Константина, чьи цели ничего общего с христианством не имели? Или Константин перешел на сторону христианства путем внутреннего убеждения? Или, наконец, в процессе обращения Константина на него оказывали влияние как политические мотивы, как и его внутренние, склонявшиеся к христианству убеждения?
Главное затруднение в решении этого вопроса заключается в тех противоречивых сведениях, которые оставили нам в данной области источники. Константин в изображении христианского писателя епископа Евсевия Кесарийского, например, совершенно не похож на Константина под пером языческого писателя Зосима. Поэтому историки, изучая время Константина, находили богатую почву для привнесения в этот запутанный вопрос своих предвзятых точек зрения. Французский историк Буасье{1} в своем сочинении «Падение язычества» пишет: «К несчастью, когда мы имеем дело с великими людьми, которые играют первые роли в истории, и пытаемся изучить их жизнь и отдать себе отчет в их образе действий, то мы с трудом удовлетворяемся самыми естественными объяснениями. Так как они имеют репутацию людей необыкновенных, то мы никогда не хотим верить, чтобы они действовали так же, как все. Мы ищем скрытых причин для самых простых их действий, приписываем им утонченность соображений, глубокомыслие, вероломство, о которых они и не помышляли. Это и случилось с Константином; составилось такое убеждение, что этот ловкий политик захотел всех обмануть, что чем с большим жаром он предавался делам веры и объявлял себя искренне верующим, тем более пытались предполагать, что он был скептик, который, в сущности, не заботился ни о каком культе и который предпочитал тот культ, из которого он думал извлечь наиболее выгод»[1].
В течение долгого времени большое влияние оказывали на мнение о Константине скептические суждения известного историка Якоба Буркхардта{2}, высказанные в его блестяще написанном сочинении «Время Константина Великого». В его представлении Константин, гениальный человек, охваченный честолюбием и стремлением к власти, приносил в жертву все для исполнения своих мировых планов. «Часто пытаются, — пишет Буркхардт, — проникнуть в религиозное сознание Константина и начертать картину предполагаемых изменений в его религиозных воззрениях. Это — совершенно напрасный труд. Относительно гениального человека, которому честолюбие и жажда власти не оставляют спокойного часа, не может быть и речи о христианстве и язычестве, о сознательной религиозности или нерелигиозности; такой человек по существу совершенно безрелигиозен... Если он, хоть одно мгновение, подумает о своем истинном религиозном сознании, то это будет фатализм». Этот «убийственный эгоист», поняв, что в христианстве заключается мировая сила, пользовался им именно с этой точки зрения, в чем заключается великая заслуга Константина. Но он давал определенные гарантии и язычеству. Какой-либо системы у этого непоследовательного человека напрасно было бы искать; была лишь случайность. Константин — «эгоист в пурпуровом одеянии, который все, что делает и допускает, направляет к возвышению своей собственной власти». Сочинение Евсевия «Жизнеописание Константина», являющееся одним из главных источников для его истории, совершенно недостоверно[2]. Вот в немногих словах суждение Буркхардта о Константине, не оставлявшее, как видно, никакого места для религиозного обращения императора.
Исходя из других оснований, немецкий богослов Гарнак{3}в своем исследовании «Проповедь и распространение христианства в первые три века» приходит к аналогичным выводам. Изучив положение христианства в отдельных провинциях империи и признавая невозможность определить число христиан в точных цифрах, Гарнак заключает, что христиане, будучи к IV веку уже довольно многочисленными и представляя собой значительный фактор в государстве, тем не менее не составляли еще большинства населения. Но, по замечанию Гарнака, численная сила и влияние не везде совпадают друг с другом: меньшее число может пользоваться очень сильным влиянием, если оно опирается на руководящие классы, и большое число может мало значить, если оно состоит из низших слоев общества или главным образом из сельского населения. Христианство было городской религией: чем больше город, тем крупнее — вероятно, также относительно — число христиан. Это было необычайным преимуществом. Но вместе с тем христианство проникло в большом числе провинций уже глубоко и в деревню: это мы точно знаем относительно большинства малоазиатских провинций и далее относительно Армении, Сирии и Египта, относительно части Палестины и также Северной Африки.
Разделив все провинции империи на четыре разряда по степени большего или меньшего распространения в них христианства и рассмотрев данный вопрос в каждом из четырех разрядов, Гарнак приходит к заключению, что главный центр христианской церкви в начале IV века был в Малой Азии. Константин до своего отъезда в Галлию много лет жил в Никомедии при дворе Диоклетиана. Малоазиатские впечатления сопровождали его в Галлию и превратились в ряд политических соображений, которые привели к решительным заключениям: следует опираться на сильные церковь и епископат. Вопрос о том, одержала бы победу церковь без Константина, не имеет смысла. Какой-либо «Константин» должен был прийти; только с каждым десятилетием становилось бы легче стать «Константином». Победа христианства в Малой Азии была предопределена еще до Константина; в других же областях она была хорошо подготовлена. Не было нужды ни в каком особенном озарении, ни в каком небесном призыве к войне, чтобы осуществить на деле то, что уже было готово. Нужен был только проницательный и сильный политик, который в то же время имел бы внутреннее влечение к религиозным переживаниям. Таким человеком был Константин. Его гениальностью было ясное распознание и верное понимание того, что должно было случиться.
Как видно, в представлении Гарнака Константин является только гениальным политиком. Конечно, статистический метод для того времени, даже и весьма относительный, почти невозможен. Но тем не менее теперь наиболее серьезные ученые признают, что при Константине язычество являлось преобладающим элементом в обществе и правительстве и что христиан было меньшинство. По вычислениям проф. Болотова{4} и некоторых других, «может быть, ко времени Константина христианское население равнялось 1/10 всего населения; но, может быть, и эту цифру нужно понизить. Всякое же представление, что христиан было более 10 процентов в массе населения, будет рискованным»[3] В настоящее время меньшинство христиан в империи при Константине признано почти всеми. Если же это так, то политическая теория в ее чистом виде относительно Константина и христианства должна отпасть. Политик не мог строить свои обширные планы, опираясь на 1/10 населения, которая, как известно, даже не вмешивалась в политику.
У французского историка Дюрюи{5}, автора «Истории римлян», появляется при оценке деятельности Константина и религиозная сторона. По словам Дюрюи, Константин «рано понял, что христианство по своему основному учению соответствовало его собственной вере в единого Бога»[4]. Но, несмотря на это, политика у Константина играла преобладающую роль. «Подобно Бонапарту, старавшемуся примирить церковь и революцию, — пишет Дюрюи, — Константин задался целью заставить жить в мире, один рядом с другим, старый и новый режим, благоприятствуя, однако, последнему. Он понял, в какую сторону шел мир, и помогал этому движению, не ускоряя его. Слава этого государя заключается в том, что он оправдал название, которое начертал на своей триумфальной арке: quiet is custos (страж покоя)... Мы попытались, — кончает Дюрюи, — проникнуть до глубины души Константина и нашли в ней скорее политику, чем религию»[5]. В другом месте, разбирая значение Евсевия как историка Константина, Дюрюи замечает: «Константин Евсевия видел часто, между небом и землей, вещи, которые никто никогда не замечал»[6].
Следует отметить две из большого количества публикаций, которые появились в 1913 году в связи с празднованием тысячешестисотлетия Миланского эдикта. Это «Kaiser Constantin und die christliche Kirche», написанная Э. Шварцем{6}, и «Gesammelte Studien», изданные Ф. Дельгером{7}. Э. Шварц утверждал, что Константин «с дьявольской проницательностью опытного политика реализовал важность, каковую имел союз с церковью для создания всемирной монархии, которую он собирался построить, и он имел смелость и энергию создать такой союз вопреки всем традициям цезаризма». Э. Кребс в рамках «Gesammelte Studien», изданных Дельгером, писал, что все шаги Константина к христианству были всего лишь вторичными причинами ускорения победы церкви; основная же причина заключалась в сверхъестественной силе самого христианства.
Мнения исследователей в этом вопросе очень различаются. П. Баттифоль{8} защищал искренность обращения Константина, а сравнительно недавно Ж. Морис{9}, хорошо известный исследователь нумизматики времени Константина, попытался материализовать элемент чудесного в его обращении. Г. Буасье отмечал, что для Константина как для государственного деятеля отдать самого себя в руки христиан, которые были меньшинством в империи, было рискованным экспериментом; поэтому, раз он не изменил свою веру по политическим причинам, необходимо допустить, что он сделал это по убеждению. Ф. Лот{10} склонялся к тому, чтобы принять искренность обращения Константина. Э. Штайн{11} выдвигал политические мотивы. «Величайшее значение религиозной политики Константина, — говорил он, — заключалось во введении христианской церкви в структуру государства»[7]. Он утверждал также, что Константин находился в некоторой степени под влиянием государственной религии зороастризма в Персии. А. Грегуар{12} писал, что политика всегда первенствует над религией, особенно внешняя политика. А. Пиганьоль{13} говорил, что Константин был христианином, не зная этого.
Конечно, обращение Константина, обычно связываемое с его победой над Максенцием в 312 году, не должно рассматриваться как его истинное обращение в христианство. На самом деле он принял религию в год смерти. В течение всего своего правления он воскресный день иначе не называл, как «день солнца», а под «непобедимым солнцем» обычно разумели тогда персидского бога Митру, культ которого был весьма распространен на всем протяжении империи, как на Востоке, так и на Западе, и временами являлся серьезным соперником христианству. Известно, что Константин был сторонником культа солнца; но какое божество почитал он под этим названием, в точности не известно; может быть, это был Аполлон. Ж. Морис заметил, что эта солярная религия обеспечила ему огромную популярность во всей империи.
Недавно некоторые историки предприняли интересную попытку представить Константина более как продолжателя и исполнителя политики других, чем единственного поборника христианства. Согласно А. Грегуару, Лициний еще до Константина начал политику терпимости к христианству. X. Шёнебек{14}, немецкий историк, оспаривал мнение Грегуара. Он рассматривал Максенция как поборника христианства в своей части империи, а также в качестве того, кто создал Константину модель для подражания.
Нельзя совершенно оставлять без внимания и его политические планы, которые также должны были сыграть роль в его отношении к христианству. Но во всяком случае, не политические планы явились причиной обращения Константина; он обратился к христианству в силу внутреннего убеждения, возникшего и окрепшего не под влиянием политики. В том-то и заключается гениальность Константина, что он, сам искренне сочувствуя христианству, понял, что в будущем оно будет главным объединяющим элементом разноплеменной империи. «Он хотел, — как пишет кн. Е. Трубецкой{15}, — скрепить единое государство посредством единой церкви»[8].
Обращение Константина связывается с известным рассказом о явлении на небе креста во время борьбы Константина с Максенцием, то есть для объяснения причин обращения вводится элемент чуда. Однако источники, говоря об этом, противоречат один другому. Древнейшее свидетельство о чудесном знамении принадлежит христианскому современнику Константина Лактанцию{16}, который в своем сочинении «О смерти гонителей» говорит лишь о полученном Константином во время сна вразумлении, чтобы он изобразил на щитах небесное знамение Христа. О действительном же небесном знамении, которое будто бы видел Константин, у Лактанция не говорится ни слова.
Другой современник Константина, Евсевий Кесарийский, дважды говорит о победе его над Максенцием. В более раннем произведении, в «Церковной истории», Евсевий лишь замечает, что Константин, идя на защиту Рима, «призвал в молитве в союзники Бога небесного и Его Слово, Спасителя всех, Иисуса Христа». Как видно, ни о сне, ни о каких знаках на щитах здесь не говорится. Наконец, тот же Евсевий в другом своем произведении, написанном лет через двадцать пять после победы над Максенцием, а именно в «Жизнеописании Константина», дает, со слов самого императора, клятвенно подтвердившего свое сообщение, известный рассказ о том, будто Константин во время похода увидел над солнцем знамение креста с надписью по-гречески: «Сим побеждай». Ужас объял его и войско. В ближайшую ночь явившийся Константину во сне Христос с крестом повелел сделать подобие его и с таким знамением выступить против врагов. Утром император рассказал о чудесном сновидении, призвал мастеров и, описав им вид явленного знамения, приказал изготовить знамя, известное под названием labarum.
Лабарум представлял собой продолговатый крест, с поперечной реи которого спускался вышитый золотом и украшенный драгоценными камнями кусок шелковой ткани с изображениями Константина и его сыновей; на вершине креста был прикреплен золотой венок, внутри которого была монограмма Христа[9]. Со времени Константина лабарум сделался знаменем Византийской империи. Упоминания о явившемся Константину «богознамении» или о виденных на небе войсках, посланных Богом ему на помощь, можно найти и у других писателей. Известия по данному вопросу настолько сбивчивы и противоречивы, что не могут быть в должной мере исторически оценены. Некоторые даже думают, что рассказанное событие имело место не во время похода против Максенция, а еще до выступления Константина из Галлии.
Теперь несколько слов о так называемом Миланском эдикте. Во время Константина Великого христианство получило законное право на существование и дальнейшее развитие. Первый указ в пользу христианства вышел из рук одного из самых свирепых его гонителей Галерия. В 311 году он издал указ, на основании которого христиане, получая прощение за свое прежнее упорство в борьбе с правительственными распоряжениями, имевшими целью вернуть христиан к язычеству, признавались имеющими законное право на существование. Указ Галерия объявлял: «Пусть снова будут христиане, пусть они составляют свои собрания, лишь бы не нарушали порядка! За эту нашу милость они должны молить своего Бога о благоденствии нашем, нашего государства и о своем собственном».
Через два года, после победы над Максенцием, Константин и вступивший с ним в соглашение Лициний сошлись в Милане и, обсудив положение дел в империи, издали интереснейший документ, который, может быть не совсем правильно, называется Миланским эдиктом. Сам текст документа до нас не дошел. Но он сохранился у христианского писателя Лактанция в форме Написанного по-латыни рескрипта Лициния, данного на имя префекта Никомедии. Греческий же перевод латинского оригинала помещен Евсевием в его «Церковной истории».
На основании этого указа христианам и всем другим предоставлялась полная свобода следовать той вере, какой кто пожелает; всякие мероприятия, направленные против христиан, устранялись. «Отныне, — объявляет указ, — всякий, кто хочет соблюдать христианскую веру, пусть соблюдает ее свободно и искренно, без всякого беспокойства и затруднения. Мы заблагорассудили объявить это твоей попечительности (то есть префекту Никомедии) как можно обстоятельнее, чтобы ты знал, что мы предоставили христианам полное и неограниченное право почитать свою веру. Если это мы разрешили им, то твоей светлости должно быть понятно, что вместе с этим и для других предоставляется открытое и свободное право, ради спокойствия нашего времени, соблюдать свои обычаи и свою веру, чтобы всякий пользовался свободой почитать то, что избрал. Так определено нами с той целью, чтобы не казалось, будто мы хотим унизить чье-либо достоинство или веру».
Этот же указ повелевал возвратить христианам, безвозмездно и беспрекословно, отобранные у них частные здания и церкви.
В 1891 году немецкий ученый О. Зеек{17} выдвинул теорию, что Миланский эдикт никогда не существовал. Единственный эдикт, который когда-либо появлялся, утверждал он, — эдикт о веротерпимости Галерия от 311 года. Долгое время большинство историков отказывались признавать эту точку зрения. На деле, однако, цитированный выше эдикт, провозглашенный Лицинием в 313 году в Никомедии, был подтверждением эдикта Галерия, который, совершенно очевидно, соблюдался недостаточно. Документ, подписанный в марте 313 года в Милане Константином и Лицинием, был не эдиктом, а письмом, адресованным главам провинциальных администраций Малой Азии и Востока с объяснением и указанием, как следует поступать с христианами.
Как бы то ни было, надо прийти к заключению, что Константин признал христианство религией, равноправной с другими религиями, а значит, и с язычеством. Для времени Константина о торжестве христианства говорить еще нельзя; его лишь можно предчувствовать. Христианство казалось Константину совместимым с язычеством. Он не только позволил христианству жить, но и взял его под защиту государства. Это был важнейший момент в истории раннего христианства.
Но Константин не удовольствовался лишь дарованием христианству равноправия как определенному религиозному учению. Духовенство освобождалось при нем, подобно языческим жрецам, от несения государственных податей и повинностей, от всякого занятия должностей, которые могли бы отвлекать клириков от выполнения их духовных обязанностей (право иммунитета). Каждый человек имел право делать завещание в пользу церкви, за которой этим самым признавалось пассивное наследственное право. Таким образом, одновременно с объявлением религиозной свободы христианские общины стали признаваться за юридические лица, а последнее обстоятельство создавало для христианства совершенно новое положение в юридическом отношении.
Очень важные привилегии были даны епископским судам. Всякий человек имел право, по соглашению с противной стороной, переносить любое гражданское дело на епископский суд, хотя бы дело в гражданском суде и было уже начато. В конце правления Константина компетенция епископских судов была еще более расширена: 1) решения епископов должны были признаваться окончательными по делам лиц всякого возраста; 2) всякое гражданское дело могло быть перенесено в епископский суд в любой стадии процесса и даже при нежелании противной стороны; 3) приговоры епископских судов должны утверждаться светскими судьями. Подобные судебные привилегии епископов, возвышая их авторитет в глазах общества, в то же время являлись для них тяжелым бременем; претерпевшая сторона в силу безапелляционности епископского приговора, который не всегда мог быть и правильным, сохраняла в себе чувство раздражения и недовольства. К тому же привлечение епископов к исполнению светских функций вносило в их среду чрезвычайно много мирских интересов.
Церковь пользовалась богатыми приношениями из государственных средств, в виде земельных участков, денежных и хлебных выдач. Христиане не могли быть принуждаемы к участию в языческих празднествах. Под влиянием христианства были введены некоторые смягчения в наказаниях.
В добавление ко всему этому имя Константина связывается с возведением многих церквей во всех частях его огромной империи, и среди них базилики Св. Петра и Лагеранская в Риме. Особенно он был заинтересован в Палестине. В Иерусалиме, на месте, где был похоронен Христос, был возведен храм Гроба Господня, на Масличной горе Константин возвел церковь Вознесения и в Вифлееме — церковь Рождества. Новая столица, Константинополь, и его пригороды также были украшены многочисленными церквями. Самая известная — церковь Апостолов и церковь Св. Ирины; возможно, Константин заложил фундамент Св. Софии, который был завершен его преемником Констанцием. Много церквей строилось во время царствования Константина в других местах — в Антиохии, Никомедии и Северной Африке.
После царствования Константина образовалось три важных центра христианства — ранний христианский Рим в Италии, хотя языческие симпатии и продолжали существовать некоторое время; христианский Константинополь, который очень скоро стал вторым Римом в глазах христиан Востока; наконец, христианский Иерусалим. После разрушения Иерусалима Титом в 70 году н. э. и основания на его месте римской колонии Элии Капитолины во время царствования Адриана во II веке н. э. Иерусалим потерял свое значение, хотя и почитался как центр первой апостольской проповеди. Но во времена Константина Иерусалим возродился к новой жизни.