Глаза всех присутствующих устремились на бывшую княгиню. Среди изрядно захмелевших дружинников уже послышались весёлые смешки и скабрёзные замечания.

— Видать взял меньшицей наш князь ведунову девку. Вот водимая жена со дна Итиля явилась. И какая жена. Старого князя стреножила, как жеребёночка глупого.

— Скорее, как пса бешеного.

Не возрадовался Яронег этим словесам. Как говорится: «Хуже баб мужики». Как выпьют, так обращаются в похабников да смотников. Обычно это не раздражало князя. Порой он и сам был охотник позубоскалить. Но эти гридни унижали его родича, некогда бывшего князем. А подобных насмешек Яронег не спускал никому. Грозно зыркнул он на нахальных насмешников, примолкших под тяжестью княжеского гнева. Без страха смотрел Яронег на своих необычных гостей. А на суложь бывшую даже прикрикнул зло:

— Ты пошто моего отца позоришь? Пошто на него цепь, будто на тралла строптивого накинула?

— И тебе благо, князь пресветлый, — преспокойно ответила водяница, — званы были мы на пир тобою при всем честном народе. Плохо было пренебрегать приглашением, сделанным от души. Только заупрямился Гостобран. Не хотел он идти на свадебный пир своего сына. А одного оставлять его опасно. Может и всю весь потопить. Не так много у тебя земли, княже, чтобы ею разбрасываться. Вот и пришлось насильно привести престарелого родича в его бывший терем. Да людям языки не укоротишь.

— Вот именно, — сварливо заявил Гостобран, — в бывший. Когда-то мне принадлежала вся земля, а теперь. Эх… Даже повеселиться, как следует не дают, собачьи отродья.

Его жалобы прервало радостное восклицание Творислава, который до этого находился в ступоре. Только теперь он поверил, что его очи узрели родимую дочь, а не фюльгию, как говорят варяги. Это была не совсем та Гордеслава, которую он отпустил в Златокаменск. От её статной фигуры исходило некое зеленовато-голубое свечение, тёмно-каштановые волосы, украшенные венцом из золотистых кубышек, казались почти чёрными, её руки оплели браслеты из осоки, а тёмное платье расшито золотистыми нитями. Узоры напоминали срезанные колосья и дубовые листья. А в изящных ушах покачивались серьги из летних ягод, что само по себе было странным для поздней осени. Теперь Творислав может видеть дочь только в виде блазня бесплотного. Ибо она шла неслышно, даже дубовые половицы не скрипели под её шагами. С её тёмных волос стекали ледяные потоки воды прямо на пол, устланный соломой. Забылся Творислав. Хотел приобнять дочь, но его руки хватали только прохладный речной воздух, пахнущий свежей рыбой, тиной и летними цветами. Зло посмотрел несчастный отец на виновника страданий дочери, но Яронег не обратил внимания на этот взгляд, не предвещающий ему ничего хорошего. Оторопь его брала при взгляде на первую жену. Слышал он в детстве былички о том, как обманутый жених с того света является на брачный пир и утаскивает за собой вероломную невесту. Любовь мертвяка страшнее всего. Ибо заложный покойник не угомонится, пока не утянет любого за кромку. Удивление и гнев почти прошли, уступив место страху, холодившему душу злополучного жениха не меньше, чем потоки ледяной воды.

— Что же ты не предложишь мне чашу, супруг мой? — тихо сказала пришелица.

— Что? А, да. Конечно-конечно, будь моей гостьей, — тут Яронег замялся, не зная, как величать прибывшую. Она медленно и величаво прошла к освободившемуся месту, которое до этого занимал Вадим. Осинка не выдержала и почти бегом покинула гридницу, стараясь не смотреть на прикованного Гостобрана. Некогда она была его княгиней. Но как же тошно смотреть на унижение своего постылого мужа. Она могла мириться с отвращением, терпеливо снося ласки ненавистного старика, ради власти. А какая власть у речного пса? Гостобран был от рождения наделён всеми правами. Его слово было законом для всех златокаменцев, но он не сумел удержаться на престоле. Как страшно и как гадко быть женой подобного человека. Смерть сняла всё наносное с Гостобрана. Он был не менее жалок, чем Вадим. А как жить дальше? И ради чего? Осинка зарыдала, вспомнив, как равнодушно Уголёк приказал быть ей поласковее со старым князем ради их общего грядущего. А вот в тоне бабушки Величаны угадывалась медовая сладость. Она предсказывала Осинке великое предназначение, в которое молодая женщина верила до сегодняшнего дня. Она увидела, как глядит властелин Мурома на свою водяную дочь и поняла, что родичи её никогда не любили, а только использовали. Как и Вадим. До этого Величана убеждала её, что любовь и привязанность — удел простолюдинов и нелюбимцев Доли. Таких, как её глупый дядя Беломил. Он мог быть преуспевающим торговцем, но стал рыбарём и звероловом. Осинка была слишком озабочена собой, чтобы размышлять о причинах войны. Но теперь поняла, что и у князей есть сердце. Но сейчас ничего нельзя было изменить. Сначала она искала власти, затем — любви и обычного счастья. Но всё миновало, как сладкий сон на рассвете. Ни один из её мужчин не любил её по-настоящему. Гостобран был по-своему привязан к молодой жене, что, впрочем, не мешало постоянно напоминать ей об оказанной чести и тащить в свою одрину всех смазливых челядинок. Долеслав отказался от неё ради выгодного брака. А Вадим на какое-то время притворился ласковым и любящим. Но так он хотел только помститься бывшей ладе. А на деле Вадим только терпел прилипчивую, как смола супругу. Так же она терпела Гостобрана. Насильно милой не будешь. Непутёвая она. И жизнь у неё изломанная, как полотняная куколка, наполненная льняными семенами, которой так любил играть Ярополк. Словно её Долю бросили под ноги табуну степняцких резвых, как ветер, лошадей.

Водяной Святогнев уселся на место своей родички Осинки. С его белоснежных рукавов, расшитых алыми нитями, стекали на пол тёплые, как летний дождь струи, ибо душа водяного всегда была полна любви и доверия к людям. Таких нередко именуют дурачками, не догадываясь, что злой дурак намного опаснее добряка. Но сейчас серые глаза Святогнева, похожие по цвету на глаза его брата, горели азартом, радостью и предвкушением праздника. Водяной питал определённую слабость к хорошей еде. А где можно наесться лучше, чем на княжеском пиру? Это тебе не скромные подношения жителей веси! Молодой хозяин Итиля распустил кушак, предвкушая обильную трапезу. Ел он жадно, словно торопясь набить свою утробу впрок. Отдавал предпочтение Святогнев сдобе, которую макал в мёд и варенье. Уделил он внимание оленине, вепрятине и курятине, тушёных в ягодном сиропе и приправленных травами. Столь любимого им молока не было, зато гостю с речного дня пришлись весьма по вкусу пироги с творогом, яблоками, луком и яйцами. Были здесь и твёрдые сыры, которых славяне никогда не пробовали. Ведь до семнадцатого века наши предки питались исключительно мягкими сырами, но подобное новшество хозяйственная Теплига решила перенять у франков, наивно рассудив, что раз князю хороши франкские мечи, то придутся по вкусу и блюда той далёкой страны. Однако, большинство людей не оценили это новшество. Варяги ели почти так же торопливо, как Святогнев, бросали кости на пол, проливали пиво, брагу и даже заморские вина. Чистозвана почти не прикоснулась к еде, а Гордеслава ела очень аккуратно, касаясь пищи только кончиками точёных пальцев. Гостобрану же пришлось довольствоваться только объедками. Этот пир совсем нешутейно разозлил старого князя и лишний раз указал на его подчинённое, бесправное и униженное положение. Но старик с радостью отметил, что Яронег совсем не рад появлению своей речной суложи. Хотя чему тут радоваться-то? Внезапно руки князя нашарили чьё-то трясущееся тело.

— Отлично, — заворчал Гостобран, — один уже готов. Хотя.

Тут он подумал, что хмельные гости, которые не наделены даром пить, просто сваливаются под стол и засыпают, но не трясутся, как листья на ветру. Цепкие старческие руки схватили вопящего, как младень, отлучённый от материнской груди, Вадима. Вначале он подумал, что красная девица спряталась под столом от докучливого внимания похотливых витязей. Ведь, где хмель, там распутство, драки и прочее безобразие. Но Гостобран понял, что ошибся, когда «девица» завопила мужским голосом:

— Спасите меня от водяного! Я не хочу снова на дно прохладное.

При этих словах старый волхв захохотал, как лесная нежить.

— О нет, гончар Вадим, ты не попадёшь на холодное дно. Ты будешь на самом тёплом дне, которое только можно представить. Там, правда, неглубоко, но для тебя будет в самый раз, баран неразумный.

Гридни, кмети и хирдманны загоготали, как гуси, которых неумелая пастушка подгоняет хворостиной. Но спустя несколько мгновений смех волшебным образом оборвался. Тело Вадима стало обрастать густой, кудрявой белоснежной, как облака, шерстью, а на его голове проросла пара крутых рогов. Сомнений не было. Княжеский родич стал бессловесной скотиной.

Гордеслава схватила дудочку, вырезанную из болотного камыша, и тяжёлая дверь из мореного дуба отворилась. Глупый и безвольный белый барашек побежал навстречу своей погибели.

Гости ошеломлённо глядели на открытую дверь. Никто бы не посмел обвинить водяницу в чародействе, но тут страшную, почти гробовую тишину прорезал визгливый голос Милавы с истерическими нотками:

— Я тебя узнала ещё тогда. Ты не тот, за кого себя выдаёшь. Но твои приятели отвели мне глаза. Держите его. Это головник Велислав.

— Для полного счастья не хватало, чтобы моя наложница лишилась рассудка, — прошептал Яронег. Но тут же осёкся, посмотрев на старого кудесника. Старого ли? Словно по волшебству согнутый временем стан стал прямым, как стрела. Чародей стал выше ростом. Так хрупкий побег вырастает в дерево, подпирающее своей могучей кроной небосвод, сияющий ослепительной голубизной. Но никогда чахнущему дереву не помолодеть. Сие определено свыше. Яронег порывисто схватился за обереги, глядя в помолодевшее лицо муромского кудесника. Белые, спутанные колтуны, которые могли принадлежать доживающему свой долгий век лешему, неожиданно легли красивой чёрной, как полуночное небо, волной, лишь слегка расцвеченной белоснежными нитями, похожими на свет звёзд. Светлые глаза резко потемнели, словно бело-кипенные цветы стали яркими ягодами черноплодной рябины. Яронег стал бледнее утопленника.

— Ты? Это был ты? Обман!

— Ты, княже, напоминаешь главаря ушкуйников, которого обчистили его же подельники. Ты множество раз обводил людей вокруг пальца. С моей, замечу, помощью. Но обманывать нужно умеючи. Или говорить правду, если не имеешь способностей к лжи.

— Зато, как я погляжу, честный Творислав Муромский не погнушался обманом заманить меня в ловушку.

— Что ты, княже? — подала наконец-то голос молодая княгиня Яронегова. — Ты в своих владениях. И чужие войска пока не бродят по улицам славного Златокаменска.

Яронегу было не до того, чтобы слушать насмешки навязанной суложи, потому он грозно цыкнул на Чистозвану.

— Не лезь не в своё дело.

Сам же князь схватился за свой пресловутый франкский меч. Раз они устроили для него ловушку, то он падёт, как герой, которому не стыдно перейти Биврёст, попасть в Вальхаллу со своего брачного торжества на пиры к Одину, поедать мясо вепря Сехримнира и выпить чашу, которую преподнёсет ему Валькирия, похожая на Милаву. Всё лучше, чем живому пить вместе с мёртвой суложью. В душе Яронег склонялся к норманнской вере и стал забывать Богов родной земли. Но месть Марены не заставила себя ждать. Воины кинулись на помощь своему князю, однако молодуха рассмеялась и достала ужасный череп, чьи глаза превращали холодную сталь мечей в раскалённое докрасна железо. Рукояти мечей, сделанные из слоновой кости, дерева и металла, обжигали кожу хоробров. Одно мгновение — и гридница огласилась многоголосым воем и самой грязной и бесцеремонной бранью на нескольких языках и наречиях. Ибо Яронег не гнушался брать в свою дружину людей самых разных национальностей. Яронег выронил свой меч последним. На его ладони уже вздувались отвратительные волдыри от ожогов. Глаза черепа сияли алым торжествующим цветом. Так злокозненная Величана после смерти победила целую рать своих врагов. Она предпочла бы обладать этим умением при жизни, но бодливой скотинке сам Велес рогов не даёт.

— Пошутили и хватит, — сказал молодой воевода каким-то детским голоском. Если Велислав стал моложе выше ростом, то Ярополк (а это был именно он) снова обратился в мальца. Мальчик с наслаждением жевал горсть своего любимого изюма, гроздья винограда и сладкие финики, которые он мог поесть только в отцовском, а затем и братнином тереме. В марийских лесах, увы, такие плоды не произрастают. А значит, засушить виноград не представляется никакой возможности. Хотя что думать о заморских яствах, когда на его глазах такое творится? Ярополк, немного подумав, спрятал немного дорогих кушаний в свой узелок. Будет ещё время для пира. Теперь пришло время мести и борьбы. Борьбы немного несправедливой, ибо её исход был предрешён заранее. Некогда у Яронега была власть изгнать младшего брата и лишить его привычной роскоши, родного дома и даже отцовского имени. Стал княжеский сын нелюбимым отродьем вдовицы. Своей семье оказался ненужным, как княжеский дар в голодный год. Словно князь решил за что-то отблагодарить семью пахаря и подарил наручень из чистого серебра, украшенный эмалью и жемчужинами редкостными. Не продашь украшение, иначе озлишь щедрого правителя, но и суп голодным детям из него не сваришь. Вот и мозолит глаза ненужный дар. Хотя Величана исхитрилась продать правнука самой Бабе-Яге. Проворные и ловкие люди нигде не пропадут. Такие как Величана не умирают. Своей смертью, по крайней мере. Первое время Ярополк страдал, лишённый мягкой пуховой перины, затейливых игрушек, дивной снеди, мамок, которые спешили исполнить любой его каприз. Но позже глуздырь уразумел, что можно обходиться малым и даже находить в этом большую радость. От излишеств устаёшь довольно быстро. И вот перелётный птенчик вернулся в своё гнездо только для того, чтобы осознать, что он сам переменился и возмужал, а его дом находится совсем в другом месте. Здесь всё иное, чужое и негостеприимное. Ярополк чувствовал себя как кукушкино дитя, которое было выпеставано орлицей и вопреки всем законам природы уподобилось не родной, а приёмной матушке. Горько было ребятёнку от того, что сердце матушки, родившей его, так и не подсказало, что её первенец был совсем рядом. Выскочила, как будто её ошпарили кипятком, и даже след её простыл. Гостобран тоже не глядел на сына. Он казался Ярополку побитым псом. Не таким он помнил своего батюшку грозного. Выходит, что иные правители ничто без княжеской шапки, прихлебателей и своих ратей. Это был горький, но такой нужный урок. Как говорили нелюбимые Ярополком варяги: «Орёл кричит рано». А он чувствовал себя, как княжич из кощуны, который растёт не по дням, а по часам. Хотя ростом Ярополк не сильно выделялся среди своих сверстников. Вот Святко обещал вырасти, похожим на великана из варяжских сказаний, хотя умом пока был сущий младень.

Сколько раз Ярополк мечтал вернуться в родной терем, ощутить сладкий аромат власти и всеобщего преклонения, отомстить немилосердному брату. Сколько раз живое воображение ребёнка рисовало эту страшную и безжалостную сцену, расцвечивая её кроваво-красными и золотыми, как солнечные слепящие лучи красками. Вот на сырой земле лежит поверженный Яронег, его верный кудесник Велислав и все былые соратники молодого князя. А дальше неугомонный разум Ярополка окунает кисть в чан с золотой краской, и словно по чародейскому хотению, кровавая картина заменена новой. Сам Ярополк сидит на отцовском престоле, слушает всеобщие восхваления, Златокаменск под его правлением превращается в самый сильный град, которому не страшны уже никакие степняки. Эти грёзы дурманили больше, чем таинственные травы, развешанные по бревенчатым стенам в избушке Бабы-Яги. Только в жизни всё вышло по-иному. Былые мечты казались Ярополку пресными, как несолёная похлёбка. В рот не вломишь, как ни старайся.

Реальность же показалась лесному жителю насыщенным густым варевом, сочетающим в себе горечь полыни и калины, приправы из дальних стран, которые ценились на вес золота, сладость ягодной пастилы, лёгкую кислинку клюквы и капустных щей. Казалось, что сама жизнь перемешала разнообразную снедь, закинула её в волшебный котёл, сварила удивительное блюдо, и теперь проходит мимо столов, угощая каждого человека своей стряпнёй. Но эта замысловатая снедь оказывается самой разнообразной на вкус. Кому-то достаются горькие корешки, иные получают сладости с довольно пряным привкусом, а некоторые наслаждаются простым вкусом разваренных овощей и круп. Каждому своё. Ибо этот день будет подобен норманнскому Рагнарёку.

Двое купцов из Мурома тоже приняли своё истинное обличье. Странные торговцы, лопотавшие на непонятном наречии и бойко размахивающие руками, оказались лесными ведьмами — Бабой-Ягой и Вувер-кувой. Теперь чародейки, дружно вздохнув, встали со своих мест и направились к израненным дружинникам. Ведуньи шептали заговоры, мазали ожоги неведомыми пахучими мазями и перевязывали руки покорным воинам. Милава во все глаза глядела на страшных колдуний. Вот, почему они махали своими тогда пухлыми руками. Эти порождения троллей просто-напросто отводили людям глаза. Ибо не Боги пресветлые помутили Яронегов разум, а тёмные силы, призванные злыми ведьмами. Ибо на стороне Творислава Муромского могущественные чародейки из разных племён. Славянская Яга и марийская Вувер-кува. И нет избавления от сей напасти. Милава сразу поняла, кто такие эти старухи. А вот растерянные славянские дружинники и варяжские хирдманны ещё не понимали, чем им грозит подобное посещение. Хотели повеселиться на пиру, да прямо в кощуну завернули. Объятый ужасом Яронег тем не менее не собирался сдаваться. Превозмогая боль в обожжённой руке, он схватил тугой лук и тул со стрелами. Но и тут храброго воителя ждало страшное разочарование. Оружие стало стремительно уменьшаться в размерах, пока не обратилось в комок живой плоти, пахнущей хвоей и можжевельником. Яронег недоуменно глядел на ЭТО, пока не понял, ЧТО держит в обожжённых дланях. В первый раз в жизни князем овладел исполох, рвущий на части разум. Он завопил, как каженник и принялся метаться по гриднице, как глупая пёстрая бабочка, по ошибке залетевшая в людское жильё. Ибо лук и стрелы были созданы из дерева, проросшего из сердца колдуньи Величаны. А теперь оружие вновь обратилось сердцем колдуньи, пропитанным хвоей и можжевельником. Если до этого страшный свет из глазниц мёртвой колдуньи обжёг княжескую плоть, то сердце Величаны по капельке высасывало разум, спокойствие и душу из правителя, чей брачный пир медленно, но верно переходил в тризну. Наконец эта забава утомила Гордеславу.

— Будет с него.

Она так же медленно и величаво подошла к одержимому злыми духами Яронегу и окатила запыхавшегося князя ледяной водой из своих широких парчовых рукавов. Тот лишь давился икотой и всхлипываниями. Водяница осторожно разжала кулак своего былого супруга и достала сморщенное сердце злой колдуньи. Она ещё долго и недоуменно разглядывала этот сгусток плоти.

— И это злобное сердце натворило столько бед? Но нынче пришёл конец её злодеяниям.

Череп испуганно воззрился на княгиню. Величана метала страшные удары, пытаясь прожечь водяницу и отобрать у той своё сердце, но огонь был бессилен против водной стихии. Постепенно Яронег пришёл в себя и устыдился своего исполоха. Велислав тихо сказал:

— В одной кощуне князь спросил лиходея, какого наказания заслуживает убийца. Тот, желая проявить свою мнимую добродетель и справедливость, ответил: «Самой страшной казни». Теперь я обращаюсь к вам, воины. Какого наказания заслуживает правитель, принёсший в жертву отца за то, что тот нарушил покон, но пошедший по его стопам.

Тут раздались разрозненные голоса:

— Глупый вопрос.

— Такого же самого.

— Сварить его в котле.

— Посадить в бочку, утыканную гвоздями.

— Благодарствую, — с удовлетворённой улыбкой ответил волхв.

— Но при чём тут я и мой отец? — раздражённо ответил Яронег.

— Ты освежи память, княже. Помнишь, за что принесли в жертву старого Гостобрана?

Яронег молчал. До недавнего времени он почти не вспоминал о причине, по которой принесли в жертву его нелюбимого и престарелого родителя. Но Милава недавно напомнила. И стало ему так обидно.

— Тоже мне загадка. Потому что ты берёг эту девку для себя, оборотень поганый.

— Твоего отца не я, а сам Род и властитель Итиля покарал. Теперь же история повторяется. Гостобран желал взять на ложе родичку, а ты взял в жены девушку, чьё родство с тобой никто не может подвергать сомнению. Она в родстве с твоей суложью и с женой твоего отца. Вот и водяные, разгневавшись, явились сюда требовать твоей головы. Даже ведьмы лесные — и те возмутились подобным бесстыдным поступком. Нельзя попирать законы Рода.

Велислав говорил серьёзно, как никогда, но его тёмные глаза улыбались. Яронег перевёл дыхание. Не может быть такого, чтобы его лучший друг, улыбаясь, принёс в жертву самого Яронега. Или может? Ведь Велислав жесток, одержим страстью и способен на всё. Есть ли в суровом сердце ведуна жалость и сострадание к оступившемуся другу? Перед тем, как подойти к Яронегу, Гордеслава предусмотрительно вручила крапивную цепь Бабе-Яге. Уж она-то не упустит бывшего князя. До этого момента Гостобран сидел смирно, но тут же радостно захохотал:

— Подействовало!

Раздражённая Гордеслава повернулась к докучливому родичу.

— Ты что не можешь сидеть смирно, когда судьба княжества решается? — потом сказала немного мягче: — Святогнев ты его бы покормил, что ли. Пусть хотя бы рот будет занят делом, если он головой думать не умеет. Ума не приложу, как златокаменцы столько лет терпели такого глупого правителя.

Мягкосердечный Святогнев взял золотое блюдо (с иным всё же стыдно подходить к князю) и стал набирать различную снедь, чтобы занять неугомонного говоруна. Жалко ему было Вадима, но водяной полагал, что его братец ещё дёшево отделался. Зачем недальновидный Вадим вмешался в княжеские дела? Не ходить в сафьяновых сапогах тому, кто родился в лаптях. Хотя его детская подруженька Чистозвана вона как высоко взлетела, но не по своей воле. Эх, Вадим, Вадим, почему Боги отсыпали тебе так мало ума? Хотя, кто из них мудрец? Нет среди смертных безупречных героев и разумников. Все они заварили такую густую кашу, что потомки долго ещё будут расхлёбывать и злым словом поминать князя недалёкого, его сына неразумного, Величану жестокую, ведуна влюблённого, Чистозванку упрямую, Гордеславу обидчивую, да Милаву коварную. Все гуси хороши. Каждый из них жил своими страстями, не обращая внимания на желания иных. Таков жизненный покон, который старше Правды Златокаменской. Словно подтверждая размышления Святогнева, Гостобран молвил:

— Не перебивайте меня. Я хочу молвить правду, а не пустые смотни. Дозволите ли слово молвить, невестушки? — с торжеством переспросил князь, глядя на Гордеславу и Чистозвану.

— Говори, — произнесла Гордеслава, — только по возможности будь кратким.

— Помните ли вы тот вечер, когда меня, князя Златокаменского, принесли в жертву? А, хоробры?

— Как такое забыть? — сдержанно ответил скальд Сигурд. — Не каждый день даритель злата идёт по дороге рыб без козла волн.

— Сам ты козёл волн! — обиделся Гостобран.

Олень, который до этого молчал, усмехнулся в седую бороду:

— Сей скальд имел в виду, что не так часто князья плавают по волнам без лодок и кораблей.

— Так бы и промолвил, — сконфузился Гостобран, — одна морока с этими песнопевцами. В этот вечер меня принесли в жертву, и хоть бы один мой поданный вступился за меня.

— А много ли добра твои подданные видали от тебя, клянусь правой рукой? — подбоченился Олень.

— А разве мало ты от меня видел милостей, простолюдин? Ну, возможно, я малость ошибся и поверил лживым наветам, но разве князь не должен слышать о себе только лестное? Но хорошо, что ты об этом мне напомнил. Я ведь тоже перед тем, как захлебнуться речной водицей, о том предательстве вспомянул. Но я был волен тебя покарать, но что может сотворить один человек супротив всего града взбунтовавшегося.

— Очень многое, — съязвил Олень, указывая перстом шуйцы на Велислава.

— Но и я смог отомстить, — торжественно бросил правду в лицо своим врагам Гостобран, давно ждавший этого часа, — мне оставалось только послать проклятие тем, кто не видит разницы между князем и жертвенной скотиной. Мог ли я не использовать этот шанс? Проклятие мертвеца — вот наследие Златокаменских князей.

— Что? — хором воскликнули Ярополк и Яронег.

— Я проклял семь последующих правителей Златокаменска. Никто из них не будет править долго и потеряет не только власть, но и саму жизнь.

Велислав зашёлся резким хохотом, от которого слёзы выступили на его тёмных глазах. Они с Чистозваной, лесными ведьмами, Ярополком и Твориславом составили такой хитроумный план, но на деле были всего лишь орудиями этого никчёмного, потерявшего разум старца. Да, проклятие мёртвых почти невозможно снять. Но им-то с Чистозваной не придётся погибать в этом проклятом граде. Но Ярополк был иного мнения. Мальчик был оскорблён в лучших чувствах.

— Послали мне Род и Рожаницы батюшку неразумного, как дитя малое. Выходит я до седых волос не примерю княжеский убор?

— На всё воля Богов, — тихо промолвил Олень.

— Если бы, — рассерженно топнул ножкой, обутой в сапожок из телячьей кожи, Ярополк, — князьям, как и дурням, покон не писан. Один дурак в воду камень кинет — десять мудрецов не вынут.

И тут на Ярополка повеяло зимним холодом. Он раздосадованно обернулся, подумав, что уже ничто не может расстроить его больше. Но за его плечом стояла сама смерть. Марена нежно и печально смотрела на разгорячённого княжича, но не торопилась прикасаться к нему своей хладной рукой. Рядом с богиней стояли её верные серые волки, похожие на ледяные фигуры, а на её право плече сидел чёрный, как ночь, ворон, чьи алые глаза были устремлены на Яронега. Ярополк, словно ища поддержки, оглянулся на Велислава и его верного ворона Дара. По старой привычке птица верховного варяжского бога обосновалась на кудесниковом плече, который полагала самым надёжным и лучшим насестом. А по ночам место ворона занимал белый с чёрными крапинками филин Лют, отличавшийся независимым характером и преданностью хозяину. День и ночь сменяют друг друга так же, как Марена-зима и Леля-Весна. Но Велислава в светлое время суток сопровождал чёрный ворон, а ночным другом был светлый, как снег, филин. Такая шутка Доли. Велислав едва приметно кивнул мальчишке. Некогда Ярополк считал его своим врагом, но с тех пор многое переменилось.

— По чью душу ты явилась, великая богиня? — скрывая страх, вопросил Ярополк.

— Разве тебе непонятно это, маленький княжич? Ты должен только возрадоваться моему появлению. Твой старший брат станет моим слугой, а ты получишь Златокаменский престол.

Вокняжившуюся было тишину прорезал страшный крик Милавы:

— Нет! Смилуйся, Марена, не забирай у меня Яронега. Или забери нас обоих.

— Совсем ополоумела? — подала голос Чистозвана. — У вас маленькая дочка.

— Вот пусть её и воспитывают те, кто принёс в жертву её отца. Это будет только справедливо. Я всё поняла. Это ты решила сгубить моего любого, но я пойду за ним во владения Марены.

Второй раз Чистозвана видела обычно сдержанную Милаву такой. Казалось, что в боярской дочери всегда горело потаённое пламя, которое довольно редко вырывалось наружу. Виной всему была кровь кочевников, пусть и разбавленная кровью предателя и лиходея Сушко. Некогда она рыдала из-за страшной опасности, гибели отца, разочарования в своей первой и единственной любви. Но Милава не смогла разлюбить вероломного Яронега. Без него для неё меркло сияние Хорса-солнышка. Не могла вытравить бывшая подруга Чистозваны любовь к князю Златокаменскому. Но Ярополк спокойно сказал:

— Множество у тебя челядинцев богиня, зачем тебе ещё один?

— Он был мне обещан мне твоей родичкой, а моей жрицей, Чистозваной.

— И что дальше?

— Только малое дитя может задать такой вопрос.

— Но на кой ляд тебе мой брат? Он здесь, на земле, нужнее. Всё равно он когда-нибудь помрёт. Никто этого не избежит. Вот тогда и заберёшь его в свою власть. А за это время он многих воинов подденет на остриё своего меча, как жуков на иглу.

Яронег онемел. А потом князь покраснел до корней тёмно-русых кудрей. Невероятно! Младший брат пожалел его. Он проявил милосердие, в котором сам Яронег отказал ему. Он ни разу не плакал после смерти матери. Тогда Яронег забрался в хлев и рыдал, пока друг Велислав не сыскал его. Но теперь слёзы раскаяния и стыда оросили его лицо, как потоки дождя — томящуюся землю. Как же тяжело было без слёз.

Марена серьёзно смотрела на мальчика, а потом провела рукой по его тёмно-русым, как и у старшего брата, волосам. А затем отрицательно покачала красивой черноволосой головой.

— Не всё по-твоему будет, хоробр.

— Я ещё не хоробр.

— Тебя изрядно избаловали. Великая доля для тебя самими Богами предназначена. А твой брат мой.

Ярополк попытался схватить безжалостную богиню за подол, но был отброшен сильнейшим пинком. Марена хладнокровно перерезала горло Яронегу своим серебряным серпом. Ярополк и Милава кинулись к уже безжизненному телу. Ярополк захлёбывался от рыданий, но вскоре его лицо стало сосредоточенным:

— Будь ты проклята, Богиня. И тебе горе будет. А я никогда не буду воином. Я не буду убивать людей и не обагрю свои руки кровью.

— Обагришь, — тихо ответил Велислав, — только сегодня я понял, что все мы являемся орудиями в руках богов. Я хотел сплести нить своей судьбы сам, но оказался только исполнителем чужой воли. Не гневайся, богиня, на глуздыря неразумного. Не понимает он ещё своего предназначения. Иногда человек вынужден совершать злодеяния, потому что в противном случае он погибнет. Лучше быть волком, чем бараном.

Сам Велислав запечатлел последний поцелуй на холодном лбу своего былого друга. Легче было убедить себя в том, что Яронега сгубило отцовское проклятие, чем признать свою вину.

— И не думала, — согласилась Богиня, — когда пройдёт первое горе, он поймёт мою правоту.

— Ты его не получишь, — ответила Милава. — Я стану его посмертной спутницей. Я не стала его суложью в жизни, но смерть нас обвенчает.

Милава повернулась к Чистозване:

— Ты победила. Прими это зеркальце и передай моей дочери, когда она вырастет. Это мне Яронег подарил перед вашей свадьбой. Скажи, что её мать мечтала о том, что дочь станет валькирией. Гостобран оставил в наследство своему первенцу проклятие. От тебя зависит, что пошлю я из Закрадья воспитательнице своей дщери единственной. Благословение или проклятие.

Марена была бессильна против любви. Поэтому Яринейг, как его называли викинги и его возлюбленная Милава, были положены в один курган. Велислав всё же предварительно опоил Милаву, а после милосердно задушил её ремнём Ярополка. Всё лучше, чем быть похороненной заживо. Маленькую Мечиславу Велислав и Чистозвана взяли к себе и растили вместе со своими детьми. Ярополк никогда не вернулся в Златокаменск. И на этом всё. Остальные подробности будут в другом предании.

Гордеслава сделала сердце Величаны своим личным талисманом но потом всё же сжалилась над старушкой и похоронила её сердце на дне. Но Величана продолжала являться к ней и давать советы. Гордеслава стала живым воплощением Марены. Зиму она проводила с родичами, а весну, лето и осень купалась в любви и обожании своего водяного супруга. Ибо Святогнев оказался прав, ныряя за золотым камнем. Только камень сам упал в руки простому и доброму водяному. Он стал Гордеславе милее всех.

Одержанная победа и смерть младого князя Яронега немного счастья принесла Твориславу Муромскому. Казалось, что он держит в руках золотой ларец с ядовитыми кореньями. Рано или поздно этот яд сгубит князя и всю его семью. Так и случилось. Только намного позже. Чистозвану и Велислава правитель возненавидел. Ведь это коварный, как Локи, оборотень и злобная, как Марена, внучка самого Творислава подбили его на бесчестный поступок. Перед его глазами стояла безжалостная Марена и мёртвые Яронеговы очи. Никогда Творислав до этого не злоупотреблял брагой, но в этот вечер хмель его не брал. Этот город казался ему похожим на вулкан. Ах, лучше бы он никогда и не воевал с Яронегом! Лучше бы он и слыхом не слыхал о проклятии. Единственное, что радует — возвращение Гордеславушки. Да и то она так и осталась получеловеком и гостьей на земле. Выдал князь дочь в Закрадье, а зятем его стал водяной. Пусть добр и безвреден Святогнев, но людям языки не завяжешь. Станут баять, что князь знается с нечистой силой. Златокаменск был взят без крови. Большинство дружинников согласились служить новому властителю. Только скальд Сигурд презрительно сплюнул на землю.

— Такого конунга как Яринейг больше не существует. Я лучше поеду обратно в Норейг. Там я буду петь о герое, которого сгубило отцовское проклятие и предательство. Вместо брачного пира получилась тризна.

Родич Сигурда, ярл Рагнар, не умел говорить красиво, но утвердительно кивнул, соглашаясь с умозаключениями скальда. Он тоже не пожелал идти на службу к предателю. Остальные же воины, хоть и горевали по своему предводителю, но были наёмниками, продающими свои мечи, копья и умения стрелков за серебро. Не всё ли равно кому служить? Хотя более почётно было воевать с храбрым Яронегом, чем с его отцом никчёмным. К тому же многие прижились в Златокаменске. Прослышав про Гостобраново проклятие, многие варяги стали питать честолюбивые надежды. А не суждено ли им стать хотя бы на короткое время конунгом этого богатого и процветающего края? А там хоть сам Рагнарек.

Простолюдины, воины, ремесленники и бояре выражали неподдельную скорбь по молодому князю. Это неприятно поразило Творислава. Небось, по нему даже родные муромцы не прольют и слезинки. А этого мальчишку бесшабашного так любили! За что, интересно? Творислав отдал город своему старшему сыну Усыне, надеясь, что проклятие не сбудется. Сам он хотел поскорее забыть об этом страшном граде и своём бесчестном поступке. Но подобные вещи не забываются. Теперь князю Мурома предстояло жить в окружении блазней прошедшего. Каждый день он видел хитрого Велислава, коварную Чистозвану, хохочущего Гостобрана с крапивной цепью на шее, страшный череп с алыми глазницами и мёртвые глаза Яронега. Не долго зажился князь в Яви. Его наследники сразу же затеяли междоусобицу. Казалось, что проклятие Гостобрана перешло и на Муромское княжество. Гордеслава по мере сил мирила родичей, но весной свара возобновлялась. Муромцы с нетерпением ждали поздней осени, когда явится та, кого они почитали, как богиню.