Зима в этот солнцеворот выдалась ранняя. Только миновала Навья седмица, как подули суровые ветры с полуночи, налетели тучи чёрные, принеся с собой хлопья снежные. Вначале никто, кроме Чистозваны, не придал этому значения. Опостылело всем осеннее ненастье, слякоть, грязь, деревья голые, как перелётные птахи. Радовались люди первому снежку. Говорили: «Много снега — много хлеба». Хлебушек-то после неурожая был вдвойне желанным. В этом году многие недальновидные весняки пекли хлеб и варили кашу из желудей или травы. Так поступают древляне, живущие в лесах диких, и ничего, живы-здоровы. Однако, эта стряпня не сравнится с ржаным или пшеничным хлебушком. Но лучше довольствоваться малым, чем умереть от голода. Порой Чистозвана давала немного припасов старикам и детям малым. Однако, старалась это делать очень тихо, без излишнего шума. Помогала она только тем людям, которые были к ней добры или не проявляли открытого недоброжелательства. Знала, что ребятня и старики больные первыми погибают от бескормицы. Но коли об этом весняки прознают, то будут ходить в её избу как к себе домой. Люди мыслят следующим образом: «Помогла этому, значит, и мне обязательно поможет». Тем людям, которые жалились на свою долю, как Синеслава, Чистозвана не помогала. А тем, кто старался изо всех сил, но молчал, она незаметно совала немного припасов, строго наказывая держать рот на засове. Но такие люди и так не будут распространяться о вспоможении. Чай, не враги себе. Знают, что если проболтаются, то никакой подмоги в дальнейшем ждать не приходится. А Чистозвана хоть и хотела прослыть злой да жадной, всё же не чужда жалости, но обиды помнит и нрав крутенький имеет. Синеславе так не стала помогать, хотя вдова иногда по дворам с протянутой рукой ходит. Всем известно, что Величана ей помогает, да и братья покойного мужа не даёт своим братучадам помереть с голоду. Однако, как Синеслава сошлась с Величаной, так её нрав испортился вдвое больше прежнего. Всегда была завистлива вдова, да руки имела загребущие, но теперь обозлилась на весь белый свет.

Чистозвана знала, что снег в месяце травене наслала Гордеслава. Была у неё такая способность. Поведала она Чистозване, что как-то в Муроме морозы лютые затянулись нещадно. В такое время лихое племя пытается откупиться от грозных духов и Богов человеческой жертвой. Что значит жизнь одного человека по сравнению с гибелью целого края? Чистозвану передёрнуло, когда она слушала эту историю. В их местности во времена стародавние тоже происходили такие случаи. Какого-то горемыку отдали в жертву болотному властелину, чтобы тот отступился от других. Но это было полузабытым преданием, Гостобран же получил по заслугам, а тут несколько зим назад в граде Муроме бросили жребий, кого отдавать в жертву суровому Карачуну. Жребий выпал идти боярской дочери, Милораде, которая была дружна с маленькой княжной Гордеславой. Понравилась жертва Карачуну, и он отстал от людей. Все славили Лелю-весну и многие позабыли о девочке, которая ценой своей жизни и горя родительского спасла всё племя. А Гордеслава со свойственным ей упрямством не забыла об этом. На следующую зиму она обманула мамок-нянек и ушла в зимний лес к Карачуну требовать ответа. Одела она тёплый тулуп да валенки, а все равно было холодно. Но ещё холоднее стало, когда появился сам Карачун и, коварно улыбаясь, задал вопрос:

— Не холодно ли тебе, девочка?

Гордеслава из гордости и вредности ответила, что здесь слишком жарко и сбросила тулуп. Посмеялся грозный дед и наделил маленькую княжну даром вызывать метель в любое время.

Прыгнув в воды Итиля, Гордеслава стала мечтать о глотке воздуха, но внезапно ощутила странную лёгкость, как будто она родилась рыбицей и могла спокойно прожить в воде. Только лёгкость сменилась раздражением, едва она увидела седобородого старца с гадкой ухмылкой, который приближался к ней.

«Знать бают люди, что тутошний водяной молод и покладист. Хотя покладистый водяной не забрал бы старого князя Гостобрана», — только и пронеслось в голове у новоявленной утопленницы.

— Здравствуй, краса ненаглядная. Всё же какая-то услада есть в моём существовании безрадостном. Раньше я сам себе девиц приглядывал, а теперь красавицы сами ко мне ныряют. Ну и девицы пошли.

— Больно нужен ты мне, чудовище речное. Только протяни свою клешню ко мне, как без руки останешься.

— Это ты зря, девица. Раньше по моему приказу людям руки и головы рубили.

— Во-первых, я не девица, а молодица. Во-вторых, то, что раньше было, не повторится. Ты бы ещё вспомнил, как добрым молодцем был. А в-третьих, уж не ты ли князь, которого в жертву водяному принесли?

— Он самый.

— Пошто тогда людям головы морочишь, пленник водяного?

— А ты-то сама кто? — осерчал Гостобран.

— Я сюда по доброй воле пришла. А воспитанный человек поинтересуется чужим родом-племенем, прежде, чем скабрезности говорить начнёт.

Разгневанный князь угрожающе шагнул к Гордеславе, но та вовремя про волшебное веретено вспомнила. Воткнула остриё в руку охальнику и спокойно сказала.

— Я тебя предупреждала про руку, хотя ты гусляра не предупредил, что иных песен не приемлешь. Таким как ты только хвалебные драпы петь нужно. К тебе я, родич, отнеслась со всем почтением.

Гостобран так заорал, что Святогнев почти сразу приплыл. Увидел красавицу, сперва подумал, что из-за его недосмотра вредоносный князь всё же утащил пригожницу на дно. Из руки злодея хлещет кровушка алая, как ягода калины вперемешку с речной водицей, а девица уже к нему, к Святогневу, обратилась.

— Ты, выходит, повелитель здешних вод?

— Я, красавица.

— Что же своими прямыми обязанностями не занимаешься, подвластных тебе людей приструнить не можешь? Так вскоре этот старец снимет венец с твоей головы да на свои седые патлы напялит.

— Так не родился я повелителем. Золотые камни мы на дне искали, а вместо этого тогдашний водяной забрал меня к себе в прислужники. А после он ушёл на покой и меня вместо себя поставил.

— Глуп был этот водяной, как капустная кочерыжка. Надо было ему не лапотника, а княжеского сынка утаскивать. Зачем же ты, не умея управлять своим подводным королевством, потребовал в жертву князя?

— Чистозванку спасти хотел, да и всё княжество от него страдало. Никого не слушал, с соседом воевал, нарочитых мужей казнил, красных девиц приневоливал, взял в суложи внучку колдуньи, а его предыдущую суложь извела та самая колдунья.

Эти слова Святогнев говорил с таким выражением, с каким дитя повторяет выученный назубок урок. Видно было, что поёт молодой водяной с чужих слов.

— Добро. Кончилась его привольная жизнь.

Гостобран попробовал было возмутиться, но ему ещё не доводилось иметь дела с такими строптивыми девицами. Гордеслава, если, что заберёт себе в голову, то даже Перун с Велесом на её решение не повлияют.

Выплыл близко к берегу Святогнев и непривычно уверенным голосом потребовал у жителей следующей дани: прошлогодние кислые ягоды, берёзовые листья, корневища щавеля, прялка да не узорчатая, а простая, ткацкий станок, иглы и крапива.

Подивились весняки, но дань нехитрую собрали быстро. Тут Гордеслава засела за рукоделие, а на округу наслала метель, потому что на речных духов она наводит сон да дрёму. Со своим сном она справлялась тем, что пила воду холодную да ела бруснику, клюкву болотную, калину горьковатую и черничку сладкую. Сделала себе шалаш из камышей и лозы. Святогнев, подавляя зевоту, даже подивился, что княжна, в тереме росшая всё умеет делать не то, что Осинка безрукая. Спряла княгиня кудель крапивную, да за работу принялась.

— Тоскливо у вас тут. Люди бают, что у водяного чертоги из золота да из жемчуга, музыканты, русалки. А я вижу только юнца робкого да старика сварливого.

— Так у морского царя поди всё есть.

— Значит, мы будем жить, как морской царь.

— Где бы ещё злато, яхонты да жемчужины скатные взять? — пошутил Святогнев. Мало радости было в жизни молодого водяного, но вот прыгнула в его царство княгиня сумасбродная и произвела переполох нешуточный. Так малец неразумный кидает камень в болото с жабами. Нырял он за золотым камнем, а золотой камень сам упал ему на голову. Только эта женщина уже занята. Да и печаль постоянно гостит в её глазах цвета речной воды, вопреки тому, что она старается казаться сильной духом и весёлой. Не сыну пахотного человека любить княжескую дочь. Но от грустных размышлений его отвлёк задорный голос Гордеславы.

— Как это где? Да златокаменские бояре нам последнее отдадут.

— Это с какой радости?

— С такой, что мы в противном случае вернём им Гостобрана. Они так напугаются, что выложат всё как миленькие. А мы с тобой будем как Ран и Эгир.

— А это кто такие? — спросил зачарованный Святогнев, которому даже в голову не приходила подобная идея.

— Супружеская чета великанов, которые утаскивают на дно корабли и мореплавателей. Они являются одновременно мужем и женой, а также братом и сестрой. У них девять дочерей-волн. Варяги приносят им богатые требы, чтобы они не потопили их лодьи и драккары. Викинги — знатные мореплаватели. Моя бывшая подружка Милава очень любила слушать их рассказы, — Гордеслава надолго замолкла, но во время рукоделия негоже хранить безмолвие, — Эгир и Ран являются хозяевами Варяжского моря, а Понтом Эвксинским заправляет ромейский Бог Нептун, вооружённый трезубцем. Интересно, есть ли хозяин у Хвалынского моря, в которое впадает Итиль? Если нет, то для нас открываются прекрасные перспективы. Хотя я с детства мечтала побывать на Сурожском море. Не судилось.

— А много ли морей на свете? — спросил зачарованный Святогнев.

— Эх, парень, живешь ты на дне речном, ничего не знаешь. Ты бы хоть поинтересовался у путешественников окружающим миром. Всё же ты водяной, а не рыбица молчаливая.

— Я был в Златокаменске. Мне ещё Чистозванка про княжеский терем рассказывала. Она там нянькой у княжича Ярополка была, а потом её князь Гостобран хотел взять на ложе, а я и волхв Велислав за неё заступились.

— Так и надо этому Гостобрану. Мало на земле налюбился, ещё и на речном дне ему подавай красавиц. Здесь воды много, на своё отражение сперва взглянул бы прежде, чем женихаться.

Гордеслава удовлетворила любопытство Святогнева и поведала ему про своё житьё-бытьё в тереме, про родной Муром, про реку Олкогу, что встречается с Итилем в Златокаменске, про леса, в которых она иногда гуляла, хотя слабо ориентировалась. Рассказала и про свои детские проказы, про братьев, про Томшу и Радмиллу, только говорить про своего супруга неверного, подруженьку коварную и ребёнка погибшего было слишком больно. В ответ Святогнев рассказал о том, как он стал водяным, про дружков забывчивых, про мать свою несчастную, про Чистозвану и Вадима. Закончил он свою речь горестно.

— Теперь эта Осинка стала и моей родичкой. А мама иногда приходит и жалится на неё.

— Выходит, что мы почти родичи. Жена моего свёкра вышла замуж за твоего брата. Хотя в домовине я видала этих родичей, — и тут же Гордеслава расхохоталась, да так заразительно, что Святогнев подхватил её визгливый смех с истерическим нотками. Просмеявшись, княгиня пояснила причину своего веселья.

— Мы и так, можно сказать, покойники. Только не в домовине лежим, а на дне реки. А со свёкром я и познакомилась после смерти. Вот и увидела своего родича как раз в домовине.

Тут раздался недовольный голос Гостобрана.

— Всё смеются, как будто им весело. А над чем смеются, непонятно.

— Старики всегда не понимают молодёжь, — задорно крикнула Гордеслава.

— Если ты такая весёлая, то на кой ляд было топиться? Хотя я всё понял. Ты не сама утопилась, твой супруг тебя утопил, чтобы досадить мне.

— Вы слишком высокого мнения о себе, дорогой родич, — усмехнулась княгиня. — О вас уже все забыли. Князем Гостобраном даже малых детей не напугаешь.

Так, перешучиваясь со Святогневом, перебраниваясь с Гостобраном и кусая губы, чтобы не зарыдать от сердечной тоски, которая не унялась даже после смерти, Гордеслава закончила свою работу, а потом выкрасила крапивное корзно в золотистый цвет березовыми листьями и корневищами щавеля. А после подошла к Гостобрану и загадала ему загадку.

— Белый лебедь, никем не рушан, а всяк его кушал.

Пока князь раздумывал, Гордеслава и надела на него корзно, приговаривая:

— Приковываю тебя, о, княже, этой цепью золотой к своей воле. Слово моё крепкое. Эту цепь сплела мертвая дева из крапивы, окропила березовыми листьями да подземными корневищами. Сама мёртвая дева в закрадье не была да в земле не лежала, она спряла крапивную кудель из волшебного веретена, бабьих улыбок, ни одной слезы над этой работой не проронила, а крапиву только весельем кропила. Был князь, станешь верный раб.

После этого Гордеслава прекратила насылать метель, но принялась плести невод. Так, на всякий случай. И пригодился невод, когда Гостобран решил утащить Чистозвану, в которой она сразу почувствовала родичку.

А потом были беседы на берегу, когда Гордеслава делилась с Чистозваной своей чародейской силой, а взамен получала жизненную энергию, которую не получалось расходовать осторожно. Иногда она выходила на берег, но почти сразу задыхалась и тут же возвращалась на дно. Добряк Святогнев предлагал её отпустить, но сама Гордеслава не хотела возвращаться на землю. Пока не хотела.

Чистозване же она дала зарок, что больше не будет вызывать метель. Гордеслава понятия не имела, откуда взялись волки да медведи-шатуны. Как-то она насылала метель на войска Гостобрана, когда её братья поехали с ним сражаться, но тогда зверей и в помине не было. Теперь Чистозвана надеялась, что опасность минует Златокаменское княжество. Не миновала.

Оказалось, что старший сынок Синеславы умудрился ограбить пращуров, забрав подношения весняков. Зорька, сестра Белявы, решила уединиться в лесу со своим женихом. Отец у неё был строгий, считал, что девица должна вести себя скромно и достойно, а поцелуев до свадьбы ни в коем случае не дарить. Смотрят они, что малец засовывает в мешок яйца, кашу, творог и сыр. Парень догнал глуздыря и так вздул, что тот две пятерицы сидеть не смог. Затем приволок ребятёнка к старосте Вятко на разбирательство. Староста осерчал нешуточно, но решил выспросить, что являлось причиной такого вопиющего поступка.

— А ничего. Все живут, как люди, а у нас даже хлеба нет на блюде.

— Ври да не завирайся, — возмутился стрый ослушника, — я вам постоянно помогаю и кунами, и продуктами.

Судили да рядили, а потом волхв Велислав взял слово.

— Обычно люди, которые живут одним родом, стараются как-то помочь друг другу. В том, что малец ограбил пращуров, нет ничего удивительного. Не из рода, а в род пошёл парень. Его отец ограбил дочь своего приятеля. Не успело тело Беломила остыть, как он уже его вещи тащил в свою избу. Вот и сынок ограбил тятю. Он не у людей еду украл, он своего отца обездолил. Там в закрадье смотрит отец на сына и грустит, потому что каково дерево, таков и клин, каков батька, таков и сын. Страшное преступление глуздырь совершил, но совершил не из порочности, а по недомыслию. Мать мальчика к работе нерадивая да завистливая. И ведь мальчик не виноват, что послушал мать, которая всех людей винила в своём несчастье. Виноваты мы все, кто не помог сиротам, вдовам и старцам. Но такая мать не может растить сыновей. Пусть стрый возьмёт мальчиков, а мать их навещает.

Все согласились с этим решением. Кореня, так звали того мужика, был зажиточным бобылём, по-своему любил братучад, но обладал стальным и справедливым характером.

Величана мрачно смотрела на расходившихся весняков. Ну что за невезение. Она специально подговорила мальчика обокрасть пращуров, даже время рассчитала, подслушав, как влюблённая парочка сговаривалась о свидании. Расчёт Величаны был прост. Велислав будет вынужден или расправиться с мальцом, или простить его. В первом случае можно будет сказать, что высшие силы прогневались за убийство ребёнка, а во втором — что волхв слишком мягок. Но хитрый кудесник всё перевернул с ног на голову. Синеслава шла за Величаной и скулила. Величана даже замахнулась на вдовицу своей осиновой клюкой. Одно дело — помогать несчастной матери, а совсем другое — отдавать свои сбережения косорукой неумехе, которая себя прокормить не может или не хочет. Всё надеется на добрых людей. Что-то Величане никто не помогал. Эх, Велислава бы да в её молодость. Может, тогда жизнь повернулась бы по-другому. Но Величана понимала, что она и некоторые весняки сами виноваты. Когда подкармливаешь бездомного пса, то он ждёт от тебя повторной подачки. Но пёс хотя бы дом стережёт от татей лихих, если его в свою избушку взять. А какая польза от Синеславы? Ладно бы в благодарность хотя бы обед приготовила или горницу вымыла. А так никакого навара с этой толстой курицы. Синеслава привыкла, что люди её жалеют и помогают. Вот и окончательно обленилась и ждёт помощи. Кто-то ей печь починит, кто-то мешок со снедью принесёт, иные и куны с веверицами дают. Другие стыдятся брать продукты даже в долг. Но Синеслава обнаглела и стала говорить, что ей уже тошно ржаной хлеб есть, дайте пшеничной муки, а лучше испеките каравай и мне в рот положите. Многие весняки, которые ели хлеб только из желудевой муки возмутились. А что возмущаться, если сами приучили бабу к лёгкому хлебу? А теперь никто не подаст Синеславе. Ведь люди больше жалели детушек малых. Велислав завёл речь, что многие, более скромные матери и их дети тоже страдают от бескормицы, привёл в пример вековуху, которая сама занимается бортничеством, но не отнесла престарелую мать в лес, да ещё и приютила ворона, чьё крыло подбили сыновья Синеславы, старого пса, которого хозяева выгнали и несколько бесхозных кошек. Вековуха сказала, что ей всего хватает, но поблагодарила волхва за внимание. Но на следующий день мужик, который забил свинью, принёс требуху на корм её питомцам. И ему не накладно, и людям помог. Молодуха напекла блинов, да угостила мать вековухи, тоже приятно, что и себя не обделили, и людям помогли. И после этого морозы как-то сами спали. Величана не выдержала и снова пошла к Бабе-Яге.

— Что-то ты ко мне часто ходишь, моя девочка. Никак, сама ко мне в жилички набиваешься?

— Больно надо. Снег растаял.

— Без тебя вижу.

— Неужели, твоё чародейство такое слабое.

— Я взяла снег из каменных сердец, но люди оказались добрее, чем я полагала. Они помогали Синеславе, потому что хотели сами себе показаться добрыми и великодушными. Но вот они узрели истинное горе и самопожертвование, и их сердца оттаяли. Люди живут, пока любят, поддерживают друг друга и переживают за близких.

— Не понимаю…

— Куда тебе! Ты, Величана при жизни стала нежитью. Даже своего Уголька ты любила, как любит гончар своё творение. А люди становятся нежитью, когда у них не остаётся добрых чувств. А нежить остаётся человеком, пока есть люди, которые её любят и не отпускают в Закрадье. Почему Святогнев добр? Потому что его мать Премила отдаст за него жизнь. Да и Чистозвана твоя проявила много любви к водяному мальчику. Если его оживить, то он быстро вольётся в мир людей. А ты, Величана, с лёгкостью станешь нежитью, потому что ты уже перестала быть человеком.

— А княгиня Гордеслава, — спросила обиженная, но и заинтригованная Величана, — кто она?

— Она похожа на ледяную деву, которая ждёт своего пробуждения. Гордеслава — чародейка, но человеческого в ней больше, чем волшбы. Но её путь связан именно с водой и Святогневом. Но никогда она не станет нежитью. А вот Гостобран стал нелюдем при жизни. Он никого не любил, а его все ненавидели. Я же так и не изжила в себе старых привычек. Я беру детишек в обучение, пестую их, купаюсь в лучах их любви и дарю свою. И хоть бы один вернулся, нет не обратно, а только для того, чтобы сказать: «Я благодарю тебя за всё, что ты сделала для меня».

— Все люди неблагодарны, — мрачно согласилась Величана.

— Не надо причёсывать всех людей своим гребнем. Я счастлива уже тем, что спасаю этих малышей от ужасных матерей. Синеслава тоже стала почти нежитью. Она не любила мужа, не любит детей и без зазрения совести обдирала, как липку знакомых. Ей всё равно, на что будут жить её помощники. А Ярополка я спасла от участи Осинки.

— А кем ты была при жизни, Яга?

— Дурой. Тебе же остаётся два выхода: смириться или помститься.

— Я выбираю месть. Помоги мне в последний раз.

— Вижу, что дружба с Синеславой не прошла для тебя бесследно. Так и быть. Пошлю тебе свой последний привет. Я обращу свои черепа в мертвяков, а ты тверди, что это от того, что волхв не покарал кощунника. Как от сердца отрываю черепа. Но теперь я себе один новый череп присмотрела.