* Сейчас *

— Ясин опять чуть не сбежал! Что за привычка? Нам что теперь ворота запирать, чтобы он не убегал? — недовольно ворчит Медни.

Выдыхаю тяжело, сердце начинает частить от негодования. Когда она уже уедет к своему мужу? Как он в командировке, так она сразу к матери приезжает, оставляя ребенка свекрови. Та души во внуке не чает, да и детский сад не отменишь, строго требуют посещение.

— Ой шустрый мальчик, — умиляется свекровь.

— Мать совсем за ним не смотрит, — не унимается з-золовка.

— Я всегда за ним смотрю! — перебиваю уверенно ее наглую ложь. Если начать мямлить и оправдываться, она быстро насядет и будет гнобить бесконечно. Смотрю в ее бесстыжие глаза, давя взглядом. Отворачивается недовольно.

Я всегда смотрю за сыном, но в последнее время все сложнее это делать. Он не хочет сидеть дома. Ему скучно рядом со мной. С Рузаннкой ему веселее.

А мне нужно порядок в доме поддерживать, обед приготовить. Посуду вот помыть за всеми после обеда, а она не встанет даже не поможет. Сидит чай пьет с матерью.

— Разве это нормально, мама? Здоровые дети так себя не ведут. Надо сводить его к врачу. У меня сердце все время неспокойно за него, — а в голосе ни грамма беспокойства. Сидит спокойно конфеты шоколадные один за одним наворачивает.

— Ясин, нормальный мальчик! — не выдерживаю я. — И врачи это подтвердили! Лучше бы за своими детьми следила, чем за чужими.

— А я не с тобой разговариваю, — нагло заявляет эта змеюка. — Мои дети все под присмотром.

Зло на нее смотрю, мне многое ей хочется высказать. Такого длинного и наглого языка даже у ее матери нет.

— А ну ка, тихо! — прикрикивает Асият. — Нормальный мальчик Ясин, просто ему братишка нужен или сестренка. Что это за дело один ребенок в семье?

Это тоже предмет постоянных меня понуканий, что не рожаю еще. На это уже молчу, сжимая губы. Если отвечать на вопрос, то нужно признаться, что с мужем мы давно в разных постелях спим. Большую часть времени он на учебе проводит, хорошо, если на выходных приезжает.

— Что тебе еще не хватает? — продолжает она раздраженно. — У тебя все есть ты обеспечена, муж тебе дорогие платья покупает.

Это она вспомнила, когда Алан мне на Мархнаш праздник купил платье за двадцать тысяч, очень красивое кстати, хотел порадовать. Уже несколько лет прошло. Но неожиданно это платье задело за душу не меня, а новоиспеченных родственниц. Зависть она такая, душит, если ее в душе взращивать. Поэтому я стараюсь никогда никому не завидовать. Ни чужому счастью, ни радостям.

Муж в компьютерах что-то там соображает, подшаманивает и деньги у него всегда есть. Никогда деньгами меня не упрекал и не обделял. Плюс учится успевает. Врачом хирургом будет, почетная профессия и нужная.

— Ты сытая, голодать тебе никто не дает, а ты неблагодарная еще и нос воротишь…

Я зависаю с недомытой тарелкой в руках. Голова сама собою опускается, будто придавленная.

А что, если мне не нужно всего этого достатка? Моя душа голодает, мне любви не хватает, она стонет и плачет, изнывая и умирая.

Слезы на глаза наворачиваются, часто моргаю, пытаясь успокоиться. А я все платья мира отдала бы и даже голодать согласна всего лишь за возможность быть счастливой.

Я не живу давно, как будто пустая оболочка ходит вместо меня, за меня все делает, а я наблюдаю со стороны.

— Ты должна мужа приласкать, оденься красиво, волосы распусти, приди сегодня ночью к нему и дальше знаешь что делать. Ясина на ночь с собой оставлю. Когда Алан еще домой заглянет, все учеба да учеба у него.

Этого еще не хватало! Я лучше на краю кровати Ясина буду ютится, с сыном заночую в тесной кроватке, чем к мужу в постель. Они еще не знают, что Алан разводиться собрался. И хорошо сообщать об этом тоже не мне!

Ополаскиваю последнюю тарелку. Оставляю сушиться. Выскакиваю из кухни не оборачиваясь к ним. Больше на кухне, слава богу, никого нет, иначе со стыда сгореть за такие разговоры можно было.

Не хочу больше оставаться рядом с их болтовней.

Опустив голову и под ноги глядя тороплюсь в дом. Лучше с сыном побуду. Вот, буду присматривать за ним, а они сами пусть на кухне справляются, если времени хватает на поболтать!

Но через несколько шагов резко остановиться приходится. Замерев как вкопанная, еще не подняв взгляд на лицо, понимаю кто передо мной. Глаза в ткань военной окраски упирается и меня тут же в жар бросает, потому что в такой спецовке только один мужчина в этой семье ходит!

Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти его. Он делает шаг вместе со мной. Я тут же в другую сторону кидаюсь, хочу обогнуть его скорее. Но он снова шаг делает в ту же сторону! Я еще раз пытаюсь его обойти, он не дает!

Поднимаю на него полыхающий, негодующий взгляд.

— Ты специально мне проходу не даешь?!

— Вы что разводитесь? — вместо ответа задает вопрос.

От его низкого голоса мурашки по коже бегут и сердце пропускает удар. Не знаю почему. Контролировать я это не способна. Сбежать хочу поскорее.

Оглядываюсь на кухню. Дверь плотно закрыта. Не должны услышать “добрые” мои родственницы.

— У брата своего спроси.

Я прекращаю свои попытки обойти его и наш “танец” останавливается. Но стоять перед ним тоже невыносимо, посмотреть в лицо не могу я, после его вопроса все в груди сжимается болезненно.

Делаю осторожный шаг в сторону. Он не двигается, но как маятник в мою сторону корпусом поворачивается.

— Он мне сказал. А теперь от тебя услышать хочу. Развестись… ты тоже желаешь?

— Какая разница тебе? — гневно выговариваю, а у самой сердце бешено подскакивает. — Лучше зеркальце верни, не твое оно больше!

— У меня на хранении пока побудет.

— Пока? — задыхаюсь от его наглости. Но чему я удивляюсь. Он всегда был таким наглым и напористым, всегда своего добивался от меня. Границ, правда, никогда не переходил, даже не касался ни разу, не целовал, кроме одного раза…

Крепко зажмуриваюсь, вспоминая свой стыд. Позор, о котором никто не должен узнать.

— Мадина-а, — его ласковый хриплый шепот пробирает ознобом.

Подбородка касаются горячие пальцы и меня в то же мгновенье словно кипятком ошпаривает всю.

— Посмотри на меня, — пальцем по коже проводит, словно лаская.

Медленно, осторожно раскрываю глаза. Его взгляд в мои глаза направлен, словно мучительную думу думает. Брови вместе сведены, а в темноте его глаз загадочные отблески бродят.

— Ты же хочешь этого развода? — хрипло произносит.

Что мне ему ответить? Что больше жизни желаю, а вместе с тем страшусь настолько же. Ведь никому я не нужна буду разведенная, а больше всего ему. Разведенная жена его брата — это как табу, запрет на всю жизнь. От одной этой мысли в глуди жгучей болью скручивает, сжимает мое сердце, что оно биться прекращает.

— Тебе то какое дело? — зло выговариваю, голос срывается, не могу я с ним спокойно разговаривать.

— У вас ребенок, — он вымученно хмурится.

Щеки снова ошпаривает.

Выкручиваюсь из его пальцев, отхожу на безопасное расстояние, встречаясь спиной с прохладной стенкой. Это хорошо, мне опора сейчас не помешает.

Всматриваюсь в болезненно нахмуренное лицо, глаза его настороженные.

Он что дурной? Или ему память на войне отшибло?

Как он может не помнить нашу единственную ночь?