Наедине остаемся. Тонкая фигурка девушки за дверью скрывается.

— Что случилось? — спрашивает Алан.

— Сам не знаю, — ухожу в отказ, встречаю прямой взгляд.

Брат подозрительно на меня смотрит. С детства с ним вместе и сейчас неудобно перед ним, умалчивать. Но этой тайной не хочу делиться. Судя по состоянию зеркальца, в тайник очень давно никто не заглядывал.

— Что ты сделал, что она взъелась на тебя? — не отстает он, слышу его недоверие моим словам.

— Да ничего… — особенного.

Не отдал зеркало, ну и чего? Не хочу его отпускать, мне подарено и у меня останется. Руки на груди складываю, ноги на ширину плеч, взгляд прямой не отвожу.

Я в своей камуфляжке. Остальная одежда, что дома осталась не подходит, только та, что на мне. Малась подрос за годы службы, моя прежняя одежда стремно обтягивает и жмет в плечах. Зеркальце карман куртки оттягивает, на замке надежно закрыто, не выпадет.

— Темнишь ты, — качает головой. — Рассказать не хочешь?

— Нечего, — повторяю, коротко мотнув головой.

— Не откипело еще?

Губы сжимаю плотнее, ор внутри сдерживая. Хочу рычать зверем. Ему не признаюсь теперь, никому не признаюсь. То, что было — в прошлом. Нечего об этом в пустую базарить.

— Говорил тебе еще тогда, забирай ее и живите с миром где-нибудь в городе.

— Поссоримся, если продолжишь, — предупреждаю.

Но он вздохнув, продолжает:

— Немного терпения, брат. Скоро она свободна станет. Выждешь положенный срок и….

Ах ты ж, дедкин старый скрипучий драндулет! Нафига он мне это сказал?

Меня накрывает, в легкие воздух вбираю, не хватает мне терпения, не хватает!

— Просил же, — сквозь зубы рычу.

— Ты должен знать, — спокойно как удав продолжает.

Аааа! С-сабака бешеная! Что мне с этим знанием делать? Руки с груди не расцепляю, вот чувствую, что втащить захочется, если расслаблюсь. Поэтому стою наткнувшись, как струна.

— Ты все таки сделал это, или она?

Выгибает бровь удивленно:

— Что?

— Развод… твоя инициатива или ее? — сглатываю ком, вставший поперек горла.

— Моя инициатива, она вряд ли решится.

Ччч, и что мне делать с этой информацией, м? Как диверсант подкинул мне надежду и живи с ней как хочешь.

Сколько у меня еще времени в увольнении? На мне ж раны затягиваются как на волке — неделя, две от силы?

В груди клокочет. Выдыхаю несколько раз, стараясь успокоиться.

— Фуфло, нахрен ты это сделал? — цежу ему.

— Это давно нужно было сделать, Ясин уже достаточно взрослый.

На мое обидное ругательство не реагирует. Удав блин!

Хочет хлопнуть по плечу примирительно. дергаюсь в сторону.

— З-зараза, не трогай лучше, током шарахну.

— Я же предупреждал тебя, говорил, чтобы этого не делал!

— Да ты пойми, не может так дальше тянуться. Я не могу больше держать ее и мучить.

Мучать ее? С-сабака он.

— Не смог осчастливить, слабак?

Резкий взгляд исподлобья на меня кидает.

— Тебе ли не знать, не любит она меня и не полюбит. Не в силах я это исправить. — словно читая мои мысли объясняет как пацану. — Стерпится-слюбится — так говорят? Не стерпелось у нас и любовь ниоткуда не взялась. Сердца заняты, некуда там впихнуть еще одну.

Я молчу, блин! Слушаю. Больше ни на что меня не хватает. Просил же, просил его не позорить ее разводом!

Говнюк малохольный!

— Сейчас оставлю тебя, остынешь на ясную голову все обдумаешь. Стоит ли свои слова, много лет назад сказанные, в жизнь претворять? Стоят ли они твоего и ее счастья?

Метнув на него яростных взгляд:

— Как хочется руки твои выломать сейчас, если бы ты знал, — сквозь зубы ему говорю.

— Да все, отошел.

Руки перед собой выставляет, очень заманчиво вызывая желание на рефлексах, сделать захват и перекинуть через спину в сторону плюща.

— Учти, мне руки ломать нельзя, у меня профессия будущая от них зависит.

— Да пошел ты!

— Иду уже. — беззлобно.

Руки больше мне не показывает, не дразнит волка мясом.

— Когда ты успел таким смирным стать? — в спину его цежу.

— Это рассудительность, брат. Помню времена, когда из нас ты самый продуманный был. И сейчас в тебе есть эта черта, я верю. Просто нужно остыть и вспомнить ее.

Да, легко базарить, когда дело не твоих чувств касается. Посмотрел бы я, если ему довелось пережить то же самое. Как он бесит сейчас своим спокойствием и удавьей этой сдержанностью.

На диван садится под навесом, совсем не уходит.

Ждет, пока остыну и вся баламуть моих желаний на дно осядет. Я пытаюсь трезво мыслить.

Гравий под ногами пинаю, воздухом легкие охлаждая. Мелкие острые камушки горной породы, и крепкие скалы сыпятся под напором и невзгодами стихии. А человек — тварь живучая, сколько не бей, все равно на ноги поднимается. Крепость духа — залог ясных мыслей. Отойдя от эмоций начинаешь это понимать. Что нас не убивает, делает сильнее — верно говорят.

Сажусь на другой край дивана. В даль смотрим. Вид открывается отсюда классный. Всегда любил смотреть на горы, озаренные высоким полуденным солнцем. Красиво. Умиротворяюще.

— У меня контракт еще на девять месяцев. Смысл мне сейчас к ней лезть, душу тревожить?

— Будет знать, что ты приедешь к ней.

— Тем более три месяца еще нужно выждать после развода.

— Это формальность, нечего там ждать.

Поворачиваю голову в его сторону. Это что блин, значит еще?

— Какая еще формальность?

— Не трогал я ее. Нет смысла тебе ждать.

А! Это канеш должно порадовать. Но на душе только тяжелее становится.

— Как и договаривались.

Зараз-за, бьет наотмашь словами.

— Когда, вашу ж неродную тетушку, договаривались?

Нифига этого не помню.