Рузанка ко мне подбегает.

Дочка сестры, красивая, мелкая шкода, вместе с Ясином они гроза местных кур и гусей. Палками их гоняют по всем улицам, только гоготание возмущенных гусаков слышно, да детский задорный смех. Из окна пару дней успел засечь эту двоицу “разбойников”.

Я только на ступеньку перед домом присел, а тут она вырастает с хитрым лисьим взглядом.

— Дядя Вуслан, а ты гавзеток мне не привнез? — смешно выговаривает, заставляя улыбаться.

Видит меня в первый раз, а уже как к своему самому близкому. Наверно, это сверхспособность такая детская — находить друзей везде в окружении. Я только в армию ушел, когда она родилась.

— Рузанка, ничего не принес, — на пустые карманы показываю.

Подбегает ко мне и лезет в карманы, разрешения ей не требуется, сама проверит и обыщет. Всю “запрещенку” вынесет.

— Рузанна! Ты что делаешь?! — сестра подбегает дочку оттягивая.

— Рус, зачем ей разрешаешь? Привыкнет ведь, потом по карманам будет шарится!

— Не будет, подрастет и все поймет, правда ведь, Рузана? — подмигиваю ей.

— Пвавда, пвавда! — вырывается. — Я пойду у деда поищу! — выскальзывает как рыбка из рук.

— Вот видишь! Ну что ты будешь с ней делать? Ну кем она у меня вырастет? — причитает сестра. — Я уже боюсь ее наедине с кем то оставлять.

— Нормальной девочкой вырастет, как и все, зря переживаешь.

Вздыхает шумно.

— Насколько ты к нам, смотрит с печалью и грустью.

— На недельку другую, пока ранение затянется.

Задело по касательной, а все равно списали на больничку, даже домой съездить позволили.

Цокает языком.

— Женится тебе надо, Рус, зачем тебе эта служба?

Гравий под ногами пинаю. Всем есть дело до моего статуса холостяка.

А на ком женится? Душа не лежит ни к одной девушке. Есть одна, с юности любимая, но она занята и для меня под запретом.

А служба эта от меня теперь никуда не денется, она моя жена и любовь, а казарма — мой дом родной. Я — контрактник пожизненный, сколько отмерено, все в горячих точках и по приказу проведу.

Прищуриваюсь на солнце, мелькающее в кроне абрикоса, задумчиво разглядывая эту размеренную, мирную жизнь.

— Дочку хочу, как у тебя, красавицу и умницу.

Отфыркивается скептически.

— А сына не хочешь, как Ясин?

Будто прицельно бьет, спецом по разведанным, самым уязвимым точкам противника, понимает все и провокацию устраивает. Родственнички, блин!

Моргаю, что за согласие принять можно. Да ответа ей не требуется, может тарахтеть без умолку, говорливая, сколько себя знаю, всегда.

— Ну для этого ты знаешь что делать — женись. Если определиться не можешь, так могу подсобить. У меня подружки есть незамужние, авось приглянется кто?

— Не приглянется.

— Ну зачем ты сразу в отказ, может раз пообщаетесь, понравитесь.

— Нет, — обрубаю, — хватит об этом, сам разберусь.

— Ну как знаешь, — отворачивается недовольно. — А подруги у меня красивые все, зря отказываешься.

— Все, ушел! — подскакиваю на ноги, удаляясь, стало с меня еще подруг сестры обсуждать и оценивать, знаю же всех, в одном селе выросли,

в одну школу ходили.

Не любо мне, не любо.

Куда пойти? Все такое знакомое, но изменившееся.

Весна, тепло, солнце ярко светит, приятно пригревая, хочется вдыхать полной грудью, заполнять легкие чистейшим родным воздухом.

Воля, никакого режима и распорядка. Жизнь без устава расхолаживает. Чувствую это, мышцы тянет, тело требует привычной нагрузки. Но врачи говорят, пока рана нормально не затянется никаких нагрузок на больной бок.

Бреду по улице неспешно, рассматривая дома и заборы. Здесь соседи в другой цвет ворота покрасили, непривычно. А здесь окна поменяли на пластиковые, раньше красивые резные ставни были. Нда, все течет все меняется.

Ноги приводят к дому дядьки. Папин старший брат. Ясин из ворот выскакивает, не увидев меня врезается.

— Эй, чего один бегаешь?

Хватаю за шкиряк.

Разворачиваю мордахой к себе. Глазища большие на меня вытаращены, на материнские похожи, с такими же пушистыми черными ресничками.

— Ясин, с тобой разговариваю.

— Рузанне показать, — невнятно булькает.

Здесь недалеко конечно, до соратницы его сестренки троюродной, но мелкий еще шастать.

Как сопля на шкирке болтается.

— Где мамка твоя?

— Ммм, — мычит невнятно на меня смотря, задрав голову.

Глазами лупает.

Какая то у него задержка в развитии речи. Брат мне рассказывал. Односложными предложениями говорит до сих пор. Иногда молчит рыбой. Вздыхаю. Партизан мелкий.

В кулаке зажато что-то, мне не показывает. Ла-адно, не настаиваю. Может у них свои “конфетные” секреты с Рузанной, почему то в этом не сомневаюсь. Осматриваю его, к уголку рта кусочек глазури прилип, а из кулака “хвостик” блестящей обертки.

— Ясно, толкового из тебя ничего не выжмешь, — опускаю на дорогу, за шиворот придерживая, чтобы не улетел как ветер, едва его отпущу.

— Па! — настолько четко произносит, что сердце в груди екает.

Рукой вытянутой мне за спину показывает.

Алан у ворот стоит, за нами втихомолку наблюдая.

Отпускаю пацана, несется к братишке, в ноги влетая.

— Мир тебе, брат.

— И тебе мир, брат.

Руку мне протягивает, пожимаю крепко, реакцию проверяя. Не морщится. Сноровку не растерял, сжимает крепко в ответ.

— Наконец к нам дорогу нашел, — подстебывает незлобно.

— Да, есть такое, — усмехаюсь. — Ты зачем его одного отпускаешь? — киваю на мелкого пацана.

— Вот шмыг, опять молча убежал, как дарогу выучил начал в одиночку рассекать.

— Классный пацан у тебя получился.

Странно так на меня смотрит, с недоверием, будто умом тронулся.

— Не, ну правда же, что бегает это нормально. Помнишь же какими сами были. Сколько ему сейчас?

— На днях четыре исполнилось.

— Четыре?

Смотрю на мелкого не веря. Что и вправду уже четыре?

— Я думал меньше, — задумчиво говорю, пацана рассматривая.

Он зыркает волчонком в ответ.

На автомате в уме считаю, время с их свадьбы прошедшее.

Ровно четыре года и девять месяцев.

— Иди, ба найди, — отправляет его братишка.

Взглядом провожаю убегающую спину. Какая то неясная мысль в голове зудит, не желая сформироваться в четкую фразу.

— Что как неродной топчешься на пороге? Проходи, — отвлекает от раздумий брат и пройти во двор приглашая.

Пропускает вперед, входя следом.

— Не частишь ты в увольнения, дом повидать, родных уважить.

— Некогда там. Каждая жизнь на кону, — обтекаемо мажу.

Там время течет иначе, то ускоряется на мгновения спецопераций, то замедляется, когда очередного приказа ждешь.

— Только в ранение тебя и увидишь.

— Сам как, дети… — … жена? Язык не поворачивается сказать продолжение.

— Все в порядке, живы, здоровы.

Нервный вздох из груди вырывается, хапая воздух полной грудью и дыхание задерживая, чтобы угомонилось, не болело так. Все в порядке должны быть и живы.

— Все за тебя переживаем.

— За меня не нужно переживать. Сколько мне отмерено, столько и проживу. Ангел смерти придет в назначенный час.

— Это верно говоришь.

В дом проходим.

Дядька на стуле сидит, четки в правой руке перебирает, губы едва шевелятся, взгляд ясных глаз в окно устремлен, но едва ли что-либо там замечает, мыслями внутрь себя устремлен.

Присаживаемся на диван в сторонке, молча ждем, когда дочитает.

Он заканчивает, неспешно четки убирает, поднимается держась за спинку стула. Резко поседел дядя, возраст сильно на лице отражается. Но подходит к нам бодрячком.

Мы подскакиваем с дивана.

— Мир тебе, Руслан.

— И вашему дому мир, дядя, — под руку протянутую подныриваю, хоть и сам выше ростом, но нельзя неуважить старшего, поверх плеча его спину похлопать. В ответ несколько раз по спине моей хлопает.

— Садись, садись, — на диван с ним присаживаемся.

Расспрашивает у меня о службе, всем ли доволен, как служится? Головой кивает на каждый мой ответ. Вроде как доволен, что стезю себе выбрал военную. Спустя полчаса расспросов отпускает, наказывая вечером быть, все родственники приедут повидаться. Не всех из них хочу я видеть. На старших до сих пор сердце камнем лежит за их решение не по моей справедливости.

Но обещать дядьке приходится, что прийду.

Курить хочу. Приобщился к этой пагубной привычке в армии, а нельзя дома в открытую покурить. Старшие не поймут. Окна дома во двор выходят, я как на ладони. Приходится терпеть и как пацану шкерится по углам.

Забредаю под раскидистую тень плюща. Осматриваюсь. Почки набухли, но еще не распускаются. Пустые лозы не скрывают почти. А вот в детстве летом мы любили в этом углу тусить, здесь такой хороший штаб образовывался под многочисленными листьями, скрывающими наши игры.

Здесь и нычки у нас были. В одну так и зудит посмотреть. Пальцем поддеваю кусок цемента, что отдельным куском плотно между двух кирпичей подогнан. Цемент между ними полностью вычищен, образуя нишу, мы с Аланом не один день провели за ковырянием этой дыры, сделав такой надежный тайник.

Вытаскиваю оставленный там предмет, надежно сохраненный.

Зеркальце маленькое, двойное, закрывающееся как ракушка, припорошенное временем. Рассматриваю, пальцем полосу по крышке провожу, пыль убирая, блестеть начинает. Вытираю полностью до зеркального блеска.

Не хотелось мне на войну его брать, боялся потерять, сломать, да и дома не решился оставить. Там женщины пока уборку свою делают все нычки раскрывают. А здесь надежно, об этой кладке только я и Алан знаем.

Вспоминаю при каких обстоятельствах его получил, от девушки любимой

Черты нежные, настороженно смотрит

Машинально крышечкой играю, отжимая кнопку замка. Солнце на розовый глянец попадает, зайчики рассыпая вокруг, ослепляя.

Ее прекрасные глаза расширяются, подарок свой узнавая. Рот открывается в немом возмущении а щеки надуваются, как у рыбки набравшей воды.

Взгляд меняется. Бровки аккуратные хмурятся.

— Ты зачем его сюда принес? — шипит гюрзой.

А щечки розовым, красивым румянцем наливаются.