Я замерла, не дыша.

Его руки легли на мои плечи — тяжелые, горячие. Пальцы — длинные, сильные — скользнули по рукам вниз, от плеч к локтям, от локтей к запястьям. Каждое прикосновение оставляло на коже огненный след, даже через ткань платья.

Он остановился на моей талии. Ладони легли на изгиб — точно, словно знали это место — и сжались. Не больно. Требовательно…

А потом он притянул меня к себе.

Медленно. Осторожно. Словно боялся сломать. Словно я была из стекла, и одно неверное движение могло разбить меня вдребезги.

А может и могло…

Я почувствовала его грудь своей спиной. Каждую мышцу. Каждое ребро… Сердце его билось — сильно, часто — и я чувствовала этот ритм сквозь ткань.

Он наклонился, а потом его лицо уткнулось в мои волосы.

Вдох. Долгий, глубокий, как у человека, который тонул и наконец вынырнул на поверхность.

— Ты так пахнешь... - выдохнул он.

Его голос вибрировал, и эту вибрацию я чувствовала всем телом.

— Я всю дорогу с ума сходил, Элиза… — продолжил он, и его губы коснулись моих волос, потом спустились ниже, к шее, к тому месту, где бился пульс. — Я все время схожу с ума рядом с тобой, девочка моя… Почему… Почему я не встретил тебя первым…

Его губы — сухие, горячие — провели по коже моей шеи. Не поцелуй. Просто прикосновение. Первое наше такое прикосновение… Кожа к коже… Господи… Этого было достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала судорога, а внизу живота что-то сжалось в тугой, сладкий узел.

Я вздрогнула всем телом. Он почувствовал — и его руки на моей талии сжались сильнее, прижимая меня к нему еще плотнее.

— Отвергни меня, — прошептал он сипло в мою шею. Его дыхание было таким горячим, что я почти задыхалась. — Скажи, что я заблуждаюсь… Что... что это пламя между нами... ничего не значит...

Его голос сорвался на последних словах. В нем была боль. Настоящая, мужская, которую он не показывал никому. Которую прятал за спиной главы рода, за властью, за деньгами… Это была такая искренняя, такая настоящая боль… Я никогда такого не видела у Мусы… При всей его истеричности и драматизме…

Я не выдержала.

Всхлипнула.

— Оно тоже меня сжигает, — прошептала я, прикрывая глаза. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. — Я тоже... думаю о тебе.

Он замер.

Перестал дышать.

Тишина стала абсолютной — я слышала только, как колотится мое сердце и его, и эти два ритма сливались в один…

— Полтора месяца, — сказал он глухо, уткнувшись лбом в мою макушку. Его голос вибрировал, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку тела. — Полтора месяца потерпеть, Элиза... Перед глазами Всевышнего... Не оскверняя его заветы...

Его руки на моей талии сжались. Не больно. Требовательно. Властно. Как будто он говорил одно, а тело его кричало другое…

Я вздрогнула… Через полтора месяца он хочет сделать меня своей… Что это означало? Что означало стать его?!

— Я чувствую, что ты боишься, — продолжил он. — На тебе много ожогов, девочка моя…

Я не поняла сначала — о чем он? О тех, от огня? О розовых, еще свежих следах на щиколотках, на руках? Или о других — невидимых, тех, что оставил на моей душе Муса своими руками, словами, своим существованием?

— Я хочу залечить эти ожоги, Элиза, — шепнул он…. — Я не хочу, чтобы тебе было больно…

Он развернул меня к себе. Наши взгляды впервые пересеклись после признания…

Его руки поднялись к моему лицу. Пальцы — осторожные, почти благоговейные — коснулись моих щек. Обвели скулы. Спустились к подбородку, приподняли его, заставляя смотреть в глаза.

Я посмотрела.

И утонула.

В его глазах был огонь. Черный, жаркий, всепоглощающий…

Мои колени подкосились, а дыхание стало прерывистым, рваным.

— Ты позволишь мне делать с тобой то, что приручит мой огонь? — спросил он хрипло. — Я не хочу тебя обжечь. Я хочу, чтобы ты его приручила.

Пульс зашкаливал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение — такое сильное, что я невольно сжала бедра.

О чем он? Что он хочет?

Он прочитал страх в моих глазах. Или неуверенность. Или и то, и другое.

Он улыбнулся — грустно, невесело, уголками губ, прижался лбом к моему лбу.

Мы дышали одним воздухом. Его дыхание смешивалось с моим, горячее, влажное, и от этого кружилась голова.

— Дай я тебе покажу, — прошептал он. — Не бойся…

Я смотрела в его глаза — черные, бездонные — и видела там отражение себя. Свои растрепанные волосы, свои расширенные зрачки, свои приоткрытые губы.

Я кивнула.

Не знаю, зачем. Не знаю, что мной двигало. Но я кивнула.

Его глаза вспыхнули.

Шахбан подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. Одной рукой под спину, другой под колени — и вот я уже прижата к его груди, чувствую, как бьется его сердце, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки.

Он понес меня вниз, на цокольный этаж.

Шаги его были тяжелыми, размеренными.

Свет в коридоре был тусклым — только одна бра над дверью. Он освещал его лицо снизу, делая скулы еще острее, глаза еще темнее.

— Куда мы? — прошептала я, хотя голос почти не слушался.

Он не ответил.

Толкнул ногой дверь в комнату с пианино.

Сейчас здесь было темно. Только Луна светила сквозь маленькие окна под потолком, заливая пол серебристыми дорожками.

Он занес меня внутрь и опустил на мягкий ковер перед инструментом.

Я осталась сидеть на коленях, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, огромный, темный, заслоняющий луну.

Тишина.

Только наше дыхание. Только стук сердца. Только его взгляд сверху вниз… Я такая маленькая и беспомощная…

Он теперь сам опустился на колени передо мной.

Так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

Провел по линии скулы, по щеке, по подбородку. Остановился на губах.

Подушечка большого пальца скользнула по нижней губе — медленно, чувственно, и я невольно приоткрыла рот, впуская его тепло.

— Элиза, — произнес гортанно.

Он наклонился ближе.

Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Я не трону тебя, — прошептал он. — Как договаривались...

Его пальцы скользнули с моего лица вниз, по шее, по ключицам. Остановились у ворота платья, там, где билась жилка на шее.

— Каждый сантиметр твоей кожи, — продолжил он, и голос его был низким, вибрирующим, — я запомню. Я изучу…

Его пальцы коснулись первого пуговицы платья.

— Можно? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я не могла говорить. Только кивнула.

Он расстегнул первую пуговицу.

Потом вторую.

Третью.

Каждый щелчок пуговицы был оглушительным в тишине.

Когда он расстегнул последнюю, его пальцы замерли у края ткани.

— Ты дрожишь, — сказал он, — холодно?

— Не холодно, — прошептала я.

Он улыбнулся — чуть заметно, уголками губ — и осторожно развел края платья в стороны.

У меня перехватило дыхание.

Он смотрел.

На мои ключицы, на шею, на плечи. На тонкую полоску кожи между чашечками бюстгальтера.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая, Элиза. Ты знаешь?

Я покачала головой. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — сказал он. — И я тебе покажу.

Его пальцы скользнули по моим плечам, сдвигая ткань платья вниз. Медленно. С благоговением.

Я сидела перед ним в тонком белье — и впервые в жизни не чувствовала стыда. Только трепет. Только жар, разливающийся по всему телу.

— Ляг, — попросил он. — На спину. Я только посмотрю.

Я послушалась. Легла на мягкий ковер, глядя в потолок, на котором плясали лунные блики.

Он навис надо мной — на руках, не касаясь — и смотрел.

Смотрел на мое лицо, на шею, на ключицы, на грудь, на живот, на бедра, которые я невольно сжала.

— Какая же ты...

Он опустился ниже. На локти. Так, чтобы его лицо оказалось в сантиметре от моего живота.

И поцеловал.

Прямо через ткань платья, которая как раз собралась там гармошкой. Губами — горячими, сухими — провел по коже, от пупка вверх, к ребрам, к груди…

Я выгнулась, не в силах сдержать стон.

— Тише, — шепнул он… — Тише, девочка моя. Все, что я делаю — только для тебя… Не бойся… Огонь может приносить удовольствие…

Его пальцы скользнули по моему бедру, подол платья задрался выше, и я почувствовала его ладонь на голой коже — горячую, тяжелую.

— Я хочу, — прошептал он, и его губы замерли у моего уха, — чтобы ты поняла, каково это — когда мужчина хочет тебя по-настоящему. Не берет силой. Не требует. Не угрожает. Не пользует… А алкает.

Его пальцы водили по моему бедру кругами, медленно, чувственно. Кожа горела под ними, каждый нерв был обнажен, каждый волосок на теле вставал дыбом.

— Когда он готов умереть от одного твоего взгляда, — продолжил он, — когда он не спит ночами, потому что ему снится твой запах. Когда он идет на сделку с совестью, с традициями, с Богом — только чтобы быть рядом…

Он поцеловал меня в уголок губ — едва уловимо, почти целомудренно.

— Вот что ты со мной делаешь, Элиза...

Горячее тело Шахбана, его запах, его мощь пьянили…

— Шахбан, — прошептала я, и это было первое слово, которое я произнесла не как просьбу о защите, не как мольбу о пощаде, а как...

Как признание.

Он закрыл глаза. На секунду — и когда открыл их снова, в них было что-то похожее на боль.

— Полтора месяца, — повторил он. — Мы подождем. Я подожду. Сколько нужно. Я научусь ждать, Элиза… А ты должна будешь решить к этому времени, хочешь ли ты остаться или уйти… Потому что… — он снова провел по моему лицу, — если ты отдашься мне, я тебя уже не отпущу…

Я нервно сглотнула…

Он поднялся. Помог мне сесть. Поправил платье на моих плечах — бережно, словно укутывал.

Больше воздуха между нами, больше пространства… Есть место вс осознать до конца… Осознать, что произошло…

— Рази завтра еще не будет… — произнес он тихо, — днем у меня дела в городе, отдыхай и гуляй по саду, это безопасно. А вечером… — он нервно облизал свои губы, — приходи сюда… В семь…

— Что будет? — нервно выдохнула я.

Его глаза снова стали черными…

— Будешь меня приручать, Элиза… Будешь узнавать меня… Это ни к чему тебя не обязывает… Пока еще я даю тебе шанс уйти… Полтора месяца…

Он перевел глаза на окно, переводя и дыхание.

— А теперь иди спать, — сказал тут же более ровным, спокойным голосом, но я видела, как дрожат его руки. — Иди. Пока я еще могу тебя отпустить…

Я поднялась на дрожащих ногах. Сделала шаг к двери. Остановилась.

— А ты? — спросила я, не оборачиваясь.

— А я останусь здесь, — ответил он глухо. — Послушаю, как пахнет твоими духами в этой комнате. Помучусь. Это моя плата.

Я вышла.

Поднялась наверх, в его спальню, легла на его кровать, прижалась щекой к его подушке.

И долго лежала, глядя в потолок, чувствуя на губах его дыхание, на бёдрах его пальцы, на душе — его огонь.

Который теперь горел внутри меня. И не хотел гаснуть