Три недели. Три недели прошло с той ночи, когда Муса ворвался с топором, а Шахбан выбил дверь и спас меня.

Три недели, а я до сих пор вздрагиваю, когда скрипит каждая половица в доме. До сих пор перед глазами его дикий взгляд. До сих пор пугающая дрожь бежит по телу, стоит только вспомнить тот дикий взгляд. И потом… То, что происходило внизу… Я стараюсь выкидывать эти кадры из головы. Стараюсь не думать о черном… Слишком много пепла на душе и без того…

Сущность мужчины может быть дикой и темной… Пугающей и разрушительной. Вопрос в том, куда направлено это разрушение…

Мои ожоги почти зажили. Врач из города, которого Шахбан привозил дважды, сказал, что рубцов почти не останется — только на левой щиколотке, где кожа была повреждена сильнее. Я смотрю на бледно-розовые полоски и думаю, что это теперь навсегда. Память о том сарае. О том огне… Обо мне той…

Но теперь, когда я провожу пальцами по этим шрамам, я вспоминаю не только боль. Я вспоминаю, как Шахбан вынес меня из пламени. Его руки, обожженные, но сильные. Его голос: «Жива»…

Он единственный мужчина, кто за всю жизнь заступился за меня. И даже несмотря на то, что я видела его огонь, он почему-то не пугает меня…

В доме все изменилось.

Персонал — полностью новый. Шахбан уволил всех, кто был в ту ночь на дежурстве, кто пропустил Мусу, кто промолчал о черных пятнах в безопасности. Теперь здесь работают другие люди. Молчаливые, приветливые… Они здороваются со мной, когда я прохожу, предлагают чай, спрашивают, не нужно ли чего. Зулайхат — та самая полная женщина, что привела меня тогда в спальню Шахбана — стала моей горничной. Она заботлива, но не навязчива. И никогда не смотрит с осуждением, как те, прежние. И речь не только о доме Шахбана. Я про все село…

Лилиана уехала. В дом позора и скорби, как она сказала. Я не знаю точно, что это значит, но Разият однажды обмолвилась, что ее отправили к тем, кто тебя сжечь хотел. Туда, где живут опозоренные женщины. Папа сказал, она сама выбрала свою судьбу, когда привела дядю Мусу.

Я не спрашивала больше. И не жалею ее. Может, это жестоко, но внутри меня слишком много собственных шрамов, чтобы сочувствовать той, кто хотела моей смерти…

Разият теперь проводит со мной все свободное время. Мы начали заниматься на пианино, и это стало для меня спасением.

— Элиза, покажи еще раз! — просит она, когда у нее не получается трудный пассаж. Ее пальцы еще неуверенно блуждают по клавишам, но в глазах горит такой огонь, что я не сомневаюсь — у нее талант. Настоящий.

— Медленнее, Рази. Не торопись. Музыка не терпит суеты.

— Как у тебя получается так красиво? — вздыхает она, откидываясь на спинку стула. — Я слушаю и забываю обо всем на свете.

Я улыбаюсь, глажу ее по голове.

— Просто я очень давно играю. И очень люблю это.

— А меня научишь так же любить?

— Уже учу. Да у тебя и у самой душа для музыки… Такое либо дано, либо нет…

Мне хорошо с ней. Легко. Через нее я заново открываю для себя и влюбляюсь в горскую женщину… Разият вырастет в тут, кто сможет искренне дарить свое сердце, а ей будут дарить свои сердца в ответ. Она веселая, искренняя и чистая. Звук нашего смеха разносится по цокольному этажу, отражаясь от кирпичных стен. Ему вторят мелодии, которым я ее обучаю шаг за шагом.

— Папа сказал, что теперь мы можем заниматься каждый день! И чтобы мы написали список, что нужно для занятий- ноты, тетради! Он все в городе закажет!

Так проходили наши красивые музыкальные будни и мое сердце впервые за эти годы отдыхало… Вот такой у нас образовался мир — у меня и у Разият. Только наш мир. Потому что Шахбан меня сторонился…

После той ночи он стал… другим. Отстраненным. Вежливым. Он переселился в другую комнату, как и обещал, и теперь мы сталкивались только за обедом, который, по его распоряжению, теперь накрывали на троих — для меня, для Разият и для него. Лилианы больше не было, и Разият сияла, когда мы ели вместе, хоть почти никогда не разговаривали. Это было не принято…

Шахбан молчал, не искал больше со мной точек соприкосновения... Но смотрел.

Он всегда смотрел. Из-под тяжелых век, исподлобья, так, что у меня начинали дрожать руки, и я роняла вилку, и Разият хихикала, а он хмурился и отводил взгляд.

А потом снова смотрел.

Я думала о нем постоянно. Навязчиво. Томно…

По ночам я лежала в его постели — он настоял, чтобы я оставалась в его спальне — и вдыхала его запах, который, казалось, все еще витал тут. Закрывала глаза и представляла его руки на своем теле. Его губы. Его голос, когда он шептал мое имя...

А потом мне становилось стыдно.

Я была женой его брата. Пусть бывшей. Пусть разведенной. Пусть все в этом доме знают, что Муса — чудовище, что он украл меня, изнасиловал, пытался убить. Но люди за пределами этих стен? Они увидят только то, что захотят увидеть. Шахбан забрал жену младшего брата. Шахбан поселил ее в своей спальне. Шахбан…

«Ты порочнее и чернее меня», — сказал тогда Муса.

Я отгоняла эти мысли, но они возвращались. С каждым его взглядом. С каждым случайным прикосновением, когда наши руки встречались за столом. С каждым вечером, когда я засыпала в его кровати, а он был где-то в другой комнате, и я чувствовала себя одинокой, как никогда…

Это неправильно. Постыдно.

Но я не могла перестать…

Стоило остаться один на один со своими мыслями, они то и дело сворачивали не туда… К нему… Из трех месяцев прошли уже три недели. А дальше, Элиза? Что дальше? Я старалась не думать об этом. Человек эгоистичен и ему вечно мало. Еще месяц назад я и помыслить не могла, как все сложится, а что хотела сейчас?

В один из дней мы с Разият разучивали гаммы — скучное, но необходимое упражнение — когда девочка вдруг замерла, прислушиваясь.

— Тише, — шепнула она, поднимая палец.

Я перестала играть. В тишине стало слышно, как за стеной, в кабинете Шахбана, кто-то ходит. Тяжелые шаги. Его шаги.

Разият лукаво улыбнулась.

— Он всегда так делает. Приходит в кабинет, когда мы занимаемся. Сидит и слушает. Только ты не говори ему, что я тебе посплетничала…

— Откуда ты знаешь? — мое сердце забилось со страшной силой…

— Я видела. Однажды зашла к нему за учебниками, когда ты играла, а он сидит в кресле, глаза закрыл, и улыбается. А потом сказал, чтобы я не болтала. — Она понизила голос до заговорщицкого шепота. — И еще просил, чтобы я каждый день звала тебя играть. Сказал, что ему нравится, как ты играешь. И чтобы я тебя уговаривала, если ты отказываешься.

У меня перехватило дыхание.

— Он… просил тебя?

Ага. Сказал, что это наш с ним секрет. Но я тебе рассказываю, потому что ты хорошая.

Я не знала, что сказать. Сердце стучало где-то в горле, и я чувствовала, как щеки заливает краской.

Он просит дочь уговаривать меня играть. Он приходит в кабинет и слушает…

Я вспомнила ту ночь. Его губы на моих. Его шепот: «Что мне с тобой делать, Элиза?»…

Иногда мне казалось, что я горела… Я продолжала гореть, но теперь это был огонь другого рода… По сути два месяца… только два месяца нам осталось быть под одной крышей…

Сегодня выдался теплый день. Первый по-настоящему весенний день, когда горы кажутся не суровыми стражами, а добрыми великанами, охраняющими долину.

Разият уговорила меня выйти в сад.

— Ты все время сидишь в комнате! — возмущалась она. — Солнце, воздух, Элиза! Тебе полезно!

Я сдалась.

Мы гуляли больше двух часов. Обсуждали Бетховена и Баха, спорили о том, что сложнее — играть по нотам или на слух, и смеялись над неуклюжим котом, который пытался поймать бабочку и кубарем скатился с каменной подпорки.

Я не заметила, как начало вечереть.

— Рази, нам пора, — сказала я, глядя на розовеющее небо. — Уже поздно.

— Еще немного! — взмолилась она. — Ну пожалуйста! Завтра у меня контрольная по математике, и я не смогу гулять!

Я сдалась снова. И мы просидели в саду до тех пор, пока на небе не зажглись первые звезды.

В дом я возвращалась уставшая, но счастливая. Впервые за долгое время мне было легко. Почти.

Я поднялась на второй этаж, прошла по коридору и толкнула дверь спальни.

И замерла на пороге.

Свет в комнате не горел, но лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, заливал все серебристым сиянием…

Шахбан стоял у моей — нет, его — кровати. Спиной ко мне. Он не слышал, как я вошла — или не хотел слышать.

Он склонился над постелью. Его лицо было утоплено в подушку, туда, где я спала каждую ночь. Туда, где мои волосы оставляли свой запах.

Он вдыхал. Медленно, глубоко, как человек, который умирает от жажды и наконец нашел воду.

У меня подкосились ноги…

Я прислонилась к косяку, боясь пошевелиться, боясь дышать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Он нюхал мою подушку.

Он нюхал место, где я спала.

Мужчина, который мог иметь любую женщину. Который, говорят, возил с собой в командировки красавиц из столицы. Который не знает отказа. Который смотрит на меня тяжелым, темным взглядом за обедом, но никогда теперь не подходит ближе, чем на шаг.

Он стоял на коленях у моей кровати и вдыхал мой запах, как одержимый.

Я должна была уйти. Должна была тихо закрыть дверь, спуститься вниз, сделать вид, что ничего не видела. Дать ему сохранить лицо. Сохранить ту стену, которую он так старательно возводил между нами последние три недели.

Но я не могла сдвинуться с места, приросла к полу. А потом он поднял тяжелый взгляд на меня…