Глава 11. Суд зимней площади

Злата держала лист так, чтобы подпись ловила зимний свет. Росчерк внизу был моим и не моим сразу. Тело узнало движение руки раньше разума: тонкий изгиб буквы, привычный нажим в конце, короткий наклон, который я уже видела под актом передачи. У прежней Соломеи была такая подпись. У меня — теперь тоже.

И именно поэтому площадь поверила бумаге быстрее, чем мне хотелось.

Шум после полного звона осел, как снег после метели. Люди смотрели на лист, на Злату, на меня, на Ратмира. Несколько мгновений назад ярмарка звучала так, что даже закрытые лавки казались живыми. Теперь каждое лицо снова стало осторожным. Горожане знали цену печатям. Мастера знали цену подписям. А вдова, которая сама не помнит половины собственной жизни, не могла просто сказать: “Я этого не подписывала”, — и ждать, что ей поверят.

Ратмир шагнул к Злате ещё раз.

— Документ должен быть внесён в протокол осмотра.

— Завтра на суде, — повторила она. — При полном Совете.

— Вы предъявили его сейчас, при свидетелях. Следовательно, он уже влияет на ход ярмарочного торга.

— Я лишь предупредила город, что праздник построен на чужой забывчивости.

Её голос был спокоен, но теперь в нём звучало не торжество, а рассчитанная твёрдость. Злата поняла: после полного звона нельзя кричать о провале. Значит, нужно показать, что звон был красивой ошибкой, устроенной женщиной, которая не имела права ни на один ряд.

— Дайте мне посмотреть, — сказала я.

Она повернула лист чуть ниже, но не протянула.

— Разве вы не помните свою подпись?

Вопрос ударил точно. Вокруг снова зашептались. Я видела, как Ульяна напряглась у медового ряда, как Мирон сделал шаг вперёд, как Остап сжал посох так, что побелели костяшки. Они ждали моего ответа. И Злата тоже ждала. Ей было нужно, чтобы я бросилась оправдываться, испугалась, выдала неуверенность или сказала что-нибудь лишнее.

Я заставила себя посмотреть не на подпись, а на текст.

— Я помню правило, которое вы всё время забываете, госпожа Ружинская. На ярмарке цену называют открыто.

— Это не товар.

— Тогда почему вы принесли его на торг?

По толпе прошла волна движения. Кто-то усмехнулся. Злата чуть приподняла подбородок.

— Завтра Совет решит, что это.

— Значит, сегодня вы не получите от меня ответа на бумагу, которую не даёте прочесть.

Я повернулась к людям, хотя внутри всё ещё звенело от страха.

— Торг продолжается. Все сделки записываются открыто. Если у кого-то есть сомнения по сегодняшним записям, книга у центрального круга. Если кто-то боится, что его покупка исчезнет из-за завтрашнего суда, ставьте имя свидетеля рядом со строкой. На этой ярмарке чужая бумага не отменяет сделку, которую видели люди.

Ульяна первой ударила ладонью по прилавку.

— Медовый ряд открыт.

Мирон поднял челнок.

— Ткацкий тоже.

Ефим громко поставил молоток на доску.

— Ремесленный не закрывался.

Этого хватило. Не для победы, но для движения. Люди начали расходиться от центра к рядам, хотя уже не так свободно, как до появления документа. Каждый теперь думал о завтрашнем суде. Каждая монета ложилась на прилавок осторожнее. Но ложилась. И это было главным.

Злата поняла, что не сорвала торг окончательно. Улыбнулась, свернула лист и передала мужчине с тростью.

— До завтра, Соломея Андреевна.

— До завтра, госпожа Ружинская.

Она ушла не сразу. Сначала прошла вдоль рядов, бросая короткие взгляды на товар, мастеров и книгу, как владелица, которая уже мысленно расставляет здесь свои печати. Потом остановилась у северной калитки. На миг мне показалось, что она снова посмотрит на почерневшую застёжку, но новую накидку держала служанка, а на платье уже не было старого знака. Злата умела быстро избавляться от вещей, которые говорили против неё.

Когда её сани скрылись за поворотом, площадь выдохнула.

Не облегчённо. Тяжело.

Остап подошёл ко мне.

— Плохо.

— Знаю.

— Если подпись настоящая, Совет вцепится.

— Если бумага поддельная, тоже.

— Как доказывать будете?

Я посмотрела на центральный камень. После найденного договора его закрыли не полностью: по краю ещё виднелась тонкая щель, которую снег не успел затянуть. Там, под камнем, лежал ларец, который изменил весь день. Но договор не мог ответить за поддельный отказ. Он только показал, что ярмарка не принадлежит Совету. Теперь нужно было доказать, что я не отдала то, чего и не могла отдать одна.

— Ночью будем читать старые правила, — сказала я.

Остап кивнул.

— Значит, не спим опять.

Ульяна подошла с кружкой горячего взвара и сунула мне в руки.

— Сначала пьёте. Потом читаете. Иначе до суда вас можно будет поставить на прилавок как пример вдовьего упрямства.

— Это будет продаваться?

— Если Рада вывеску красиво напишет, всё продаётся.

Я взяла кружку. Вокруг продолжала шуметь ярмарка. После полного звона люди словно боялись уходить сразу, будто праздник мог закончиться, если они повернутся спиной. Покупки шли мелкие, разговоры — длинные, спор о каждой цене теперь превращался в доказательство: ряд жив, мастер говорит, книга пишет.

Но под этим шумом росла другая тишина. Завтра на эту же площадь выйдет Совет. Принесут столы, печати, длинные речи, обвинения. Злата покажет бумагу. Если я проиграю, полный звон назовут ошибкой круга или порчей старой древесины, договор — спорным, мастеров — введёнными в заблуждение. А меня — женщиной, которая сама отказалась и теперь лжёт городу.

Ратмир задержался у весовой до закрытия торга.

Он не подходил ко мне при людях лишний раз. Принимал заявления, отмечал сделки, разговаривал со сборщиками, когда те пытались требовать отдельный сбор с мастеров, вошедших через северную калитку. И только вечером, когда ряды начали закрываться, подошёл к центральной книге.

— Вы правильно сделали, что не стали спорить с документом сразу.

— Потому что не видела его?

— Потому что площадь видела бы не спор, а испуг.

— А я не испугалась?

Он посмотрел на меня устало и внимательно.

— Испугались. Но не отдали страх ей в руки.

От этих слов стало теплее и горьче одновременно. Я уже не знала, где во мне заканчивается прежняя Соломея и начинается та, кто пришла в её жизнь вместо неё. Но страх был общий. И выбор тоже.

— Вы видели подпись? — спросила я.

— Да.

— Похожа?

— Да.

Я закрыла глаза на короткий миг.

— Значит, плохо.

— Похожа не значит настоящая. Завтра я потребую осмотра чернил, бумаги, печати и свидетелей подписания.

— У Совета найдутся свои свидетели.

— Найдутся.

— У Златы найдётся писарь, который скажет, что видел всё своими глазами.

— Вероятно.

Я открыла глаза.

— Вы умеете утешать всё хуже.

— Это не утешение. Вам нельзя строить защиту на том, что у них не хватит наглости.

Он был прав. У Златы хватит. У Совета тоже. Если они решились принести бумагу после полного звона, значит, подготовили не только подпись. Подготовили рассказ, порядок, печати, нужные лица.

— Тогда мне нужен не княжеский спор о почерке, — сказала я. — Там они сильнее.

— А что?

Я провела рукой по краю книги честного ряда.

— Ярмарочная мера.

Ратмир не сразу ответил.

— Вы хотите проверить документ кругом?

— На ярмарке нельзя продать чужой труд под чужим именем. Нельзя взять сбор без записи. Нельзя снять мастера без открытой строки. Если договор говорит, что ярмарка принадлежит мастерам и площади, разве одна Соломея могла отказаться от всех прав без рядов, без круга, без хранителя меры?

Он смотрел на меня уже не как человек, которому объясняют очевидное, а как пристав, увидевший ход, опасный и почти единственно возможный.

— Если круг примет отказ, вы потеряете всё.

— Если не проверю, потеряю всё без борьбы.

— Совет не согласится.

— Тогда пусть откажется от проверки на площади, которую сам выбрал для суда.

Ратмир опустил взгляд на книгу. Потом медленно кивнул.

— Требуйте не магии, а старого порядка сделки. Предмет, право, цена, свидетели, мера. Если они заявляют отказ как ярмарочный документ, пусть он пройдёт ярмарочную проверку.

— А если скажут, что это не ярмарочный документ, а гражданский?

— Тогда он не может отменить договор ярмарочного круга.

Я впервые за несколько часов почувствовала, что под ногами появилась доска. Узкая, скользкая, но доска.

— Вы скажете это завтра?

— Если меня спросят как пристава.

— А если не спросят?

— Найдите способ, чтобы спросили.

Он не предложил выйти вперёд. Не сказал, что возьмёт всё на себя. И, как ни странно, именно это удержало меня. Он не делал меня слабее своей помощью.

Ночь перед судом была короче всех предыдущих.

Мы сидели в весовой: я, Ульяна, Остап и Ратмир. Позже пришли Мирон с Настасьей, Савелий, Рада и Ефим. Подлинник договора лежал под печатями. Рядом — копии, торговая книга, старый список мастеров, записи о вычеркнутых местах, половина печати Савватия Кривца, найденная Остапом. На отдельном листе Ратмир выписал порядок ярмарочной сделки из старой книги: право, предмет, цена, открытая мера, свидетели рядов.

— Отказ — это тоже сделка, — сказала Ульяна, ведя пальцем по строке. — Только вместо товара — право. Если право не личное, а круговое, его нельзя отдать одной подписью.

— Совет скажет, что Соломея отказалась от участия, а не от права ярмарки, — возразил Ратмир.

— Тогда пусть объяснят, почему в бумаге написано “от всех прав, связанных с мастерскими рядами и хранительством первого звона”, — ответила я.

— Для этого надо увидеть точный текст.

— Завтра увидим.

Остап, который весь вечер молчал больше обычного, вдруг сказал:

— Если они принесут того писаря, я могу его узнать.

Мы повернулись к нему.

— Какого писаря? — спросила я.

Он поморщился.

— В ночь перед похоронами Всеволода в доме Вороновых были люди. Савватий тогда уже прятался, но приходил человек от Ружинских. Невысокий, с жёлтым шрамом у подбородка. Он выносил бумаги через задний двор. Я видел из переулка.

— Почему вы были у дома? — спросил Ратмир.

Остап не сразу ответил.

— Хотел поговорить с Соломеей. Или с Всеволодом, если слухи о смерти окажутся ложью. Глупость, знаю. Но я тогда ещё думал, что можно вытащить хоть одну правду раньше Совета.

— И не вошли?

— У ворот стояли люди Златы. Один сказал, что если я дорожу семьёй, мне лучше забыть дорогу к дому Вороновых. Потом назвал имя моей дочери и улицу, где она жила.

В весовой стало тихо.

Остап смотрел на свои руки.

— Я ушёл. А наутро услышал, что вдова никого не принимает, документы закрыты, долги подтверждены. Потом пришла бумага о мастерах, ушедших добровольно. Я должен был поднять людей. Вместо этого спрятал список и молчал.

Ульяна не сказала ему ни слова упрёка. Только посмотрела долго, сурово и устало.

— Завтра скажете это на площади, — произнесла она.

— Скажу.

— Не мне. Не ей. Всем.

— Скажу, — повторил Остап.

Мне хотелось положить руку ему на плечо, но я не стала. Его признание было не тем, что можно утешить. Оно должно было быть произнесено при людях, иначе так и останется ещё одной тайной, согревающей только совесть.

Ратмир записал и это.

Когда ближе к рассвету все разошлись по рядам, я осталась на несколько минут у договора. Ульяна вышла проверить свечи. Остап — ворота. В весовой остались мы с Ратмиром.

— Вы должны поспать хоть немного, — сказал он.

— Я боюсь проснуться прежней.

Слова вырвались сами. Я не планировала их говорить. Они повисли между нами, слишком прямые для нашего осторожного доверия.

Ратмир не спросил сразу. Не воспользовался. Просто стоял у стола и смотрел на меня так, что хотелось и отступить, и наконец-то перестать держать всё одной спиной.

— Прежней? — тихо переспросил он.

Я провела пальцем по краю копии договора.

— Той, которая молчала. Которая подписывала не глядя. Которой говорили, где стоять и когда уходить. Я не знаю, была ли она такой на самом деле. Но город так её помнит. И иногда я боюсь, что память тела сильнее моего упрямства.

Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Та женщина, которую я видел раньше, боялась даже вопрос задать.

— А эта?

— Эта боится, но задаёт.

Я подняла глаза. В его лице не было мягкости, которую легко спутать с жалостью. Было спокойное признание факта. И это оказалось важнее.

— Завтра вы будете говорить за меня? — спросила я.

— Нет.

— Хорошо.

— Но если Совет попробует исказить процедуру, я скажу как княжий пристав.

— Ещё лучше.

На этот раз он едва заметно улыбнулся. Не губами — взглядом. Потом взял со стола одну из копий и направился к двери.

— До суда держите рядом Ульяну и Остапа. Они нужны вам больше, чем я.

— Почему?

— Потому что я могу подтвердить законность. Они подтвердят право.

Он ушёл, оставив дверь весовой прикрытой. Я ещё долго стояла у стола, а потом всё-таки села на лавку и на несколько минут закрыла глаза.

Суд зимней площади начался после полудня.

К этому времени на ярмарке было больше людей, чем в день первого торга. Город пришёл смотреть. Не все сочувствовали. Не все верили. Многие просто хотели стать свидетелями падения или победы, чтобы потом рассказывать об этом у своих печей и лавок. Но они пришли на ярмарку. Через главные ворота и северную калитку. И это уже меняло смысл суда.

Совет поставил стол у центрального круга. Председатель сел в середине, по бокам — советники. Двое из них избегали смотреть на Злату. Писарь разложил чернила, протоколы и чистые листы. Ратмир стоял не за мной и не рядом с Златой, а чуть сбоку, там, где мог видеть и Совет, и ряды, и круг. Перед весовой на столе лежал подлинник договора под пятью печатями.

Злата появилась последней.

Она была в тёмно-синем платье, без ярких украшений, без прежней ветви на застёжке. Сегодня она выбрала образ не победительницы, а женщины, которая несёт городу порядок. В руках у мужчины с тростью снова была папка.

Председатель открыл суд.

Говорил долго. О порядке, о долгах, о спорном владении, о необходимости защитить город от самоуправства. Я слушала стоя, не перебивая. Ульяна была слева от меня. Остап справа. За спиной — мастера. Не толпой, а рядами. Каждый у своего места.

Потом председатель произнёс:

— Главным предметом рассмотрения является документ, согласно которому Соломея Андреевна Воронова добровольно отказалась от всех прав, связанных с зимней ярмаркой, мастерскими рядами, спорными договорами и хранительством первого звона, за три дня до смерти Всеволода Андреевича Воронова.

Злата кивнула мужчине с тростью. Тот вынес лист на стол Совета. Теперь я увидела его ближе.

Бумага была хорошая. Печать — городская, старая. Подпись — почти безупречная.

Почти.

Я не сразу поняла, что тревожит. Потом увидела: росчерк был ровнее, чем моя рука в акте передачи. Слишком уверенный для женщины, которую, по словам города, держали в страхе и не подпускали к делам. Но это не было доказательством. Только ощущением.

— Признаёте подпись? — спросил председатель.

Толпа стихла.

Вот он, первый капкан. Если скажу “нет” — они принесут образцы. Если “да” — приму отказ. Если начну объяснять, что не помню, — окончательно подарю Злате сомнение в моей вменяемости.

Я посмотрела на лист.

— Я признаю, что подпись похожа на подпись Соломеи Вороновой.

Злата чуть прищурилась.

— Как ловко.

— А ещё я признаю, что похожая подпись не делает сделку честной.

Председатель нахмурился.

— Здесь не торг, госпожа Воронова.

— Ошибаетесь. Это суд зимней площади. А спор идёт о ярмарочном праве. Значит, правило честной меры действует и здесь.

— Вы не будете превращать заседание в балаган.

— Тогда не приносите на площадь бумагу, которую боитесь проверить по правилам площади.

Гул поднялся мгновенно. Председатель стукнул перстнем по столу.

— Тишина!

Я ждала, пока шум уляжется. Потом сказала:

— Я требую проверить этот отказ не только княжеской печатью и почерком, а ярмарочным кругом. По старому правилу сделки: право, предмет, цена, свидетели, мера.

Молодой советник вскочил.

— Недопустимо!

— Почему?

— Магический отклик не является доказательством в гражданском споре.

— Тогда ваш документ не является доказательством в ярмарочном споре, пока не пройдёт ярмарочную меру.

Ратмир сделал шаг вперёд.

— Как княжий пристав, подтверждаю: найденный договор устанавливает особый порядок для прав мастерских рядов и хранительства первого звона. Если предъявленный отказ касается этих прав, требование проверки кругом соответствует предмету спора.

Злата повернулась к нему.

— Вы выступаете её защитником?

— Я выступаю свидетелем закона. Разница важна, госпожа Ружинская.

— Вы слишком часто вспоминаете закон, когда он удобен вдове.

— И слишком редко его вспоминали те, кому он мешал вычёркивать мастеров.

Теперь уже площадь загудела так, что председателю пришлось подняться.

— Господин Соколецкий!

Ратмир не отступил.

— Я видел старые книги сборов. Видел договор, найденный под центральным камнем. Видел полный звон трёх рядов. Видел документ, который госпожа Ружинская отказалась передать для осмотра до суда. Всё это будет внесено в мой доклад княжеской управе независимо от решения Совета.

Это было открытое выступление. Не за меня как за женщину, не из жалости, не из личной привязанности. Он поставил своё служебное имя рядом с фактами. И площадь это поняла.

Злата тоже.

— Проверяйте, — сказала она внезапно.

Председатель повернулся к ней.

— Госпожа Ружинская…

— Проверяйте, — повторила она громче. — Если круг признал госпожу Воронову, пусть теперь признает и её отказ. Я не боюсь старых досок.

Она сделала сильный ход. Если бы документ прошёл проверку, поражение стало бы окончательным. Если отказ отвергнут, она ещё сможет сказать, что магия предвзята. Но отказаться при людях было хуже.

Лист положили на центральный камень.

Ветер сразу тронул край бумаги. Писарь прижал его чернильницей, но Ульяна резко сказала:

— Без городских предметов. Только документ.

Писарь отдёрнул руку.

Ярмарочный круг молчал.

Сердце стучало так сильно, что я слышала его в ушах. Я смотрела на бумагу и думала: а если прежняя Соломея действительно подписала? Если её обманули, но рука была её? Если магия сочтёт подпись волей тела, а не правом души? Если эта площадь, которая столько раз отвечала мне, сейчас покажет, что я строила всё на чужом отказе?

Ульяна положила рядом с камнем медовую печать ряда.

— Медовый ряд требует меры.

Мирон вышел вперёд с ткацкой печатью.

— Ткацкий ряд требует меры.

Савелий поставил ремесленный знак.

— Ремесленный ряд требует, чтоб без хитрости. Запишите красиво, пристав.

Ратмир записал.

Остап вышел к кругу. Лицо его было бледным, но голос держался.

— Я, Остап Лютый, бывший староста зимней ярмарки, признаю: после смерти Всеволода Воронова молчал о старых списках и вычеркнутых мастерах, потому что мне угрожали люди, связанные с домом Ружинских. Мне называли имя дочери и улицу её дома. Я видел, как из дома Вороновых перед похоронами выносили бумаги. Человека с жёлтым шрамом у подбородка видел у заднего двора.

В толпе кто-то вскрикнул.

Мужчина с тростью резко побледнел. Не тот человек со шрамом — у него подбородок был чистым. Но он знал, о ком речь. Я увидела это по его лицу.

Злата сказала:

— Слова труса, который пытается купить себе место при новой хозяйке.

Остап повернулся к ней.

— Да, я трусил. Много лет. Но сегодня говорю при круге. А вы попробуйте.

Ульяна шагнула следом.

— Я, Ульяна Медовая, подтверждаю старый договор. Хранительство первого звона не было личной побрякушкой вдовы. Это право круга. Соломея могла отказаться от собственной лавки, от содержания, от дома, даже от имени Вороновых. Но от мастерских рядов без рядов она отказаться не могла. Такого права у неё одной не было.

Ратмир записывал быстро. Советники молчали. Злата смотрела на лист.

И тогда бумага на камне потемнела.

Не вся. Сначала только строка “от всех прав, связанных с мастерскими рядами”. Чернила вспучились мелкими пузырьками, как смола на жаре, хотя мороз кусал лицо. Потом потемнела фраза “хранительство первого звона”. Подпись внизу осталась на месте, но вокруг неё проступила серая тень, похожая на вторую линию, слабую и неуверенную. Будто под росчерком была чужая рука, ведущая перо поверх уже написанного.

Толпа ахнула.

Печать Совета на бумаге треснула пополам. Не рассыпалась, не вспыхнула. Просто дала тонкую трещину, и из неё выступила серебряная пыль. Круг под камнем отозвался низким звоном.

Ратмир поднял голову.

— Факт: ярмарочный круг отверг строки, касающиеся мастерских рядов и хранительства первого звона.

— Это ничего не доказывает! — крикнул молодой советник.

— Доказывает ровно то, что я требовала проверить, — сказала я. — Я не могла продать то, что не принадлежало мне одной.

Злата шагнула к камню, но Ефим и Савелий одновременно оказались рядом с рядом. Не преграждая ей путь грубо. Просто встали так, что к документу нельзя было броситься.

— Бумага подделана, — сказал Остап.

— Или изменена после подписи, — добавил Ратмир. — Это ещё предстоит установить.

— Установим в княжеской управе, — резко сказал председатель. — Совет забирает документ.

— Нет, — сказал Ратмир.

В этом коротком слове было больше силы, чем в стуке перстня.

— Документ, отвергнутый кругом на ярмарочной площади и имеющий признаки изменения текста, будет опечатан как спорное доказательство. До передачи в княжью управу он останется под моей печатью и печатями рядов.

Председатель побагровел.

— Вы забываетесь.

— Я запоминаю. Всё.

И снова площадь услышала.

Злата впервые отступила. На один шаг. Этого хватило, чтобы её покупатели, её свидетели, даже некоторые советники начали смотреть не на неё, а на документ. Поддержка не исчезла совсем. Деньги редко исчезают от одного позора. Но уверенность вокруг неё дала трещину.

Я посмотрела на людей.

— Я не знаю, когда прежняя Соломея поставила эту подпись. Не знаю, что ей сказали и что скрыли. Возможно, она думала, что подтверждает получение бумаги. Возможно, её обманули. Возможно, она боялась так же, как боялись многие из нас. Но ярмарка сказала главное: этим листом нельзя забрать труд мастеров, договор под снегом и полный звон трёх рядов.

Голос дрогнул, но не сорвался.

— Я не прошу верить мне без проверки. Я прошу проверять всё. Мои слова тоже. Каждую монету, каждый сбор, каждую строку. Потому что там, где запись открыта, чужая власть слабеет.

Ульяна взяла меня за руку. При всех. Коротко, крепко. Потом отпустила.

Председатель понял: если сейчас он объявит меня самозванкой, площадь взорвётся. Не бунтом, может быть. Но тем хуже для него — вопросами. А вопросы в городе, где годами жили на закрытых книгах, были опаснее крика.

Совет удалился к главному столу.

Они совещались недолго, но каждую минуту люди на площади проживали как новый суд. Злата стояла отдельно. Мужчина с тростью говорил ей что-то быстро и почти беззвучно. Она слушала, не глядя на него. Когда Совет вернулся, я уже знала: они нашли другой ход.

Председатель поднялся.

— Совет принимает к сведению отклик ярмарочного круга и показания свидетелей. До окончательного рассмотрения спорный отказ не может быть единственным основанием для изъятия ярмарки.

По площади прошёл облегчённый шум. Я не выдохнула. Слишком рано.

— Вместе с тем, — продолжил он, — Совет не может оставить зимнюю ярмарку в управлении женщины, чья способность распоряжаться сложным торговым кругом вызывает сомнения, а положение вдовы делает её уязвимой для влияния ремесленных старост, взыскателей и лиц, заинтересованных в перераспределении сборов.

Ульяна шепнула:

— Началось.

Председатель развернул новый лист.

— В целях сохранения порядка Совет готов признать за Соломеей Андреевной Вороновой право оставаться лицом зимней ярмарки до окончания сезона. При условии, что в течение трёх дней она вступит в законный брак с назначенным Советом опекуном-распорядителем, которому будет передано фактическое управление сборами, договорами и торговыми местами.

Сказанное дошло до меня не сразу: брак, опекун, управление мужу.

Я медленно повернула голову к Ратмиру. Его лицо стало каменным. Не удивлённым — хуже. Он, кажется, понял, куда они свернут, за мгновение до произнесённой фразы, но не успел остановить.

Злата больше не выглядела побеждённой. Она снова улыбалась. Не ярко. Достаточно, чтобы я поняла: если один замок не открылся, они принесли другой.

Председатель дочитал последнюю строку:

— Кандидатура распорядителя уже согласована Советом. Соломея Андреевна сохранит ярмарку только в том случае, если выйдет замуж за выбранного нами человека и передаст управление ему.