2. Воспоминания о доме

К ним пришли уже глубокой ночью. Дверь трюма с грохотом открылась, и прикорнувший Змей вскинулся и сощурился от света фонаря в руке вошедшего. Мордрейк напротив застонал, приподнялся и хмуро посмотрел на приземистого неопрятного матроса, который подошёл к ним и грохнул миску с какой-то баландой на пол ровно по центру. Так, что даже ногами не дотянуться.

—Капитан приказал накормить , — с усмешкой каркнул он на английском с устаревшим акцентом, огладив густую спутанную бороду.

Змей глянул в миску, икнул и резко склонился вбок. Матрос выругался, а Мордрейк, сочувственно поджав губы, смотрел, как друг харкает желчью и сгибается в новых спазмах.

— Спасибо, я не голоден, — отбросив запачканные волосы, прохрипел Змей, а мужик со всей силы пнул его в бедро. Змей всхлипнул и подтянул ногу.

—У нас связаны руки , — проговорил Мордрейк по-английски, стараясь имитировать актуальный акцент. —И привязаны к кольцам. Ты собирался кормить нас с ложечки?

—А развязывать приказа не было! — зло выплюнул матрос, подошёл и пнул для справедливости Мордрейка. Оглядел стонущих друзей и вышел, забрав с собой фонарь.

Воцарилась темнота.

— Эй, ты как?

— Ты там как, Мор?

Вопросы раздались почти одновременно, и мужчины замолчали, каждый на свой лад хмыкнув.

— Я пока не сдох, — констатировал Мордрейк. — И, судя по ощущениям, не сдохну. Видимо, просто обширный ушиб. Так что можешь не переживать. Ты как?

— Нормально, — сплюнув, ответил Змей. — Нога болит, но шевелится. Думаю, растяжение и гематома. Может, трещина. Плечам пиздец, я рук уже не чувствую почти.

Мордрейк раздражённо передёрнулся и подтвердил:

— Я тоже. Но в этом есть плюс.

— Какой?

— Если придётся вырывать палец из сустава, чтобы снять наручники, будет не так больно.

Змей скривился и снова харкнул на пол. В тусклом свете из щелей его силуэт еле угадывался, но зрение постепенно восстанавливалось, и Мордрейк даже смог оценить величину синяка на лице друга. Пол качался, борта поскрипывали, где-то рядом, почти под задницей плескалась вода, которая очень тухло воняла. Сверху иногда раздавалась ленивая ругань и развязные вскрики. Мордрейк прислушался и различил, как чуть дальше по второй палубе со стороны бака, где обычно жили матросы, ругается давешний гость, жалуясь начальству, что пленные заблевали трюм. Усмехнулся, когда в ответ на нытьё последовал приказ брать швабру и отправляться убирать.

— К нам сейчас тот любезный джентльмен вернётся, — предупредил Мордрейк, и Змей удивлённо спросил:

— Зачем?

— Блевотню твою убирать. Готовься, думаю, будет бить. Хочешь, отвлеку на себя?

Но Змей помотал слипшимися светлыми патлами:

— Нет, не нужно. Тебе и так рёбра отбили.

Угрюмо помолчали. Вошёл мужик, грохнул ведро и стал остервенело с ненавистью драить изгаженный пол, с наслаждением пиная шваброй Змея.

—Мужик, если продолжишь, я наблюю ещё , — слабым голосом сказал он по-английски, и по тону стало ясно, что уже вот-вот.

— Надо было молчать, — философски заметил Мордрейк, когда мужик огрел друга шваброй по лицу, но его никто не услышал.

Когда матрос закончил и вышел, Змей всё ещё не шевелился. Нет, так-то отрубить его не удалось, но он, уставший от тошноты и вони, решил, что лучше притвориться, будто он в отключке. И пока притворялся, похоже, по-настоящему уснул.

Мордрейк, напротив, приподнялся, сел ровнее и огляделся. Осмотрел потолок, а после прикрыл глаза и прислушался, пытаясь разобрать разговоры моряков. Впрочем, поживиться было особо нечем, потому что на судне оказалось спокойно и тихо.

Змей проснулся спустя час. Со стоном выпрямился и вскрикнул.

— Сука, ёбана в рот! — выплюнул он после болезненного шипения, и Мор поинтересовался:

— Плечи?

— Ага, — жалобно подтвердил он. — И башка раскалывается, пиздец.

— Хорошо.

Змей вскинул на него возмущённый взгляд:

— Схуяли?

— Это значит, что ты всё ещё жив. Поздравляю. Это наше главное достижение за последние сутки.

— Мы уже сутки здесь? — хрипло поинтересовался Змей.

— Примерно. Точно сказать не могу, но по ощущениям, сейчас глубокая ночь. Возможно, часа три. Если помнишь, мы из портала вышли около одиннадцати.

— Блять, чтоб я ещё раз с тобой пошёл куда-то… — с досадой повторил Змей, покачал головой и опять зашипел, резко остановившись от ударившей в виски боли.

— Что б я ещё раз сам лез в подобные проекты, — мрачно вторил Мордрейк. — Увы, самонадеянность — слабое место всех, кто обладает большой силой. И я оказался так же по-детски самонадеян. Надо было забить на это исследование и просто закрыть разрыв. Некоторые открытия лучше не совершать…

Помолчали. Змей со стоном перевалился с ягодицы на ягодицу и спросил:

— Как твоя магия? Не восстановилась?

Мор помотал головой:

— Она не восстановится. Мне отрезало способности временным парадоксом. Я сейчас беспомощен так же, как ты. Ну, разве что не блюю. — И он с сомнением посмотрел в так и стоящую посреди пола тарелку с баландой.

Выглядела та совершенно не аппетитно, но Мордрейк уже знал, что завтра они оба будут готовы ноги целовать тому, кто накормит их хотя бы таким дерьмом. И это его веселило. Приятно ощущать себя живым. Особенно, когда это в любой момент может прекратиться.

— Мне уже нечем блевать, — слабо сказал Змей и пожаловался: — Пить хочу, пиздец просто! Я так не хотел, даже когда из-под земли в первый раз человеком лез.

— Это когда вылупился?

— Ага. Думал, сдохну. Но нет, повезло. А потом и шахтёры докопались, вывели, напоили. Ух, какие чудесные ребята, как же вкусно было! Я бы сейчас за стакан воды хоть в чулках перед всей командой станцевал бы — вообще что угодно!

Мордрейк усмехнулся:

— Рад, что ты поправляешься.

— Я? — удивился Змей. — Мне вообще-то хуёво, я тут помираю!..

— Ты начал шутить, — перебил его друг. — А значит, идёшь на поправку. Я этому рад.

— На поправку я пойду, когда к жене вернусь. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Приник бы к её источнику и пил бы, ух…

Мордрейк понимающе усмехнулся и кивнул:

— О да. Я бы тоже. Пошуршал усами. — Коротко рассмеялся. — Моей нравится, когда я щекочу. Говорит, приятно, когда так, а внутри язык.

— Ты извращенец, блять, — брезгливо проговорил Змей, но в голосе слышалось и воодушевление. — Я небритый к своей даже не подхожу. Я чё, ебанат, что ли, ей лицо сдирать? У неё кожа нежная. Её минут сорок всего целуешь, а уже, говорит, больно.

— Я как-то побрился, — мечтательно ответил Мордрейк. — Весь, полностью. Ну, брови, конечно оставил. И волосы на голове. А всё остальное: руки-ноги, промежность, грудь — всё прочь. Намазался маслом и трахал её всю ночь почти. Часов шесть. Сквиртила так, что матрас насквозь промок! Заебал настолько, что она вырубилась в процессе.

Змей хрюкнул и рассмеялся.

— Твоя жена заснула с тобой во время секса?! — хохоча, спросил он, а Мор пожал плечами:

— У нас такое случается иногда. Мы женаты уже больше десяти лет. Бывало, и я засыпал. Она переставала сосать и укрывала меня — так мило. Мы не паримся на этот счёт. Если устала, значит, пусть спит. Я обычно тихонечко кончаю в неё и отползаю, чтобы не будить. Она всегда так смешно удивляется с утра, когда встаёт, а по бёдрам течёт… «Милый, когда ты успел?» А я и не переставал.

Тихо засмеялись. За бортом шумели волны.

— Я, честно говоря, не представляю, что должно случиться, чтобы моя подо мной заснула, — заговорил Змей мечтательно. — Нет, так-то я её трахал во сне, она любит просыпаться в процессе. Но так, чтобы наоборот засыпала, такого не было.

Мордрейк фыркнул:

— Так вы всего год вместе — естественно! Поживите с наше, ещё не такое будет.

Змей чуть помолчал, а потом пытливо спросил:

— И что? Реально, прям до сих пор?

— Что?

— Любишь её?

— Больше жизни, — спокойно и уверенно ответил Мордрейк, ни на секунду не задумавшись. — Так же, как любил пять сотен лет назад. Я достаточно стабилен, если ты не заметил. Мне нравится, когда всё так, как я задумал. И нравится иметь одну женщину, которой можно быть верным. И которая верна мне. А любовь… Она меняется в процессе. Ты развиваешься вместе с ней, и она развивается вместе с тобой. В начале она яркая, острая. Ты летишь за ней на крыльях гормонов, и мозги отшибает напрочь. Ты готов трахаться круглые сутки до истощения…

— О да, это я и на себе испытал, — с усмешкой кивнул Змей.

— Да, вы как раз в самом начале. А дальше будет спад. Через пару лет. Обычно, большинство пар переживает кризис в это время. Велик шанс разрыва. Ты понимаешь, что у неё одна грудь чуть больше другой, но от этого уже нет щекотки в яичках, а просто констатация факта: у твоей жены разные сиськи. Потом видишь, что она вытирает стол тряпкой, которой ты убирал кошачью блевотину с пола, и тебе становится одновременно стыдно, но при этом, если сказать, она, скорее всего, наорёт, и как-то хочется избежать.

— И ты не говоришь?

— Всегда. Всегда говорю, у нас нет с женой недомолвок. Это, мой друг — главный залог крепких отношений.

— Что?

— Говорение ртом. Честное. Когда ты высказываешь ей то, что есть. То, что сделал, то, чего не сделал, то, что собираешься сделать, но трусишь.

— Ты? И чего-то трусишь?!

— Конечно. Сегодня я, к примеру, боялся, что умру. А мне нельзя умирать, мне жена запрещает такое делать. Я очень не хочу её расстраивать.

— Ну, тут я с тобой солидарен. И с ней. Я тебе тоже запрещаю умирать, уёбок ты сраный. Только посмей!

Оба тихо рассмеялись, затем Змей икнул, но рвотный спазм сдержал, а Мор, чуть передвинув задницу, продолжил:

— Ваша любовь сейчас яркая и острая. Потом, если вы переживёте кризис… — а вы переживёте, потому что ты, хвала богам, не тупой — она изменится. Начнутся всякие старпёрские радости. Ты начнёшь замечать, как тепло дома. С женой. Будешь смотреть на других женщин, отмечать красивые жопки, ебабельные ляжки, между которых хочется яйца погреть. Титьки с тобой навсегда — будешь пялиться и облизываться на сосочки. Но знаешь, что главное?

— Давай, порази меня.

— Ты будешь смотреть на них, как на искусство. А хотеть к жене. И свои будут казаться слаще, мягче. И запах будешь чувствовать. Такое можно испытать только со своей женщиной. По-настоящему своей. Той, которая Та самая. Это единение. Уверенность, что ты нашёл своё и уже никуда не нужно бежать и тратить время на что-то получше, даже если получше есть. Получше всегда есть, но всё это — чужое. А своё намного дороже всей шелухи. И жена будет чувствовать то же самое.

— А если нет? — чуть помедлив, спросил Змей.

— Что, боишься, что она остынет и бросит тебя, после всего, что ты с ней сделал? — Друг не отвечал, но по его молчанию можно было понять, что предположение верно, и Мордрейк с усмешкой продолжил: — Да-а-а, хардкор ты ей устроил по полной. Красиво было. Я даже как-то думал, что было бы неплохо сделать что-нибудь такое со своей, но… первый раз нельзя прожить дважды. Так что я просто привязал её к кровати и злобно насиловал три дня без продыху. — Мор закусил губу, щурясь от удовольствия, а Змей спросил:

— И что? Ей понравилось?

— Конечно, — тут же невозмутимо отозвался он и покровительственно заметил: — Малыш, запомни, всё, что происходит в спальне супругов по обоюдному согласию — прекрасно. И, конечно, я бы не стал делать что-то, что не нравилось бы ей. Она в восторге от моих пыток, уж я её знаю.

— Это тыменя малышом назвал сейчас? — скептически фыркнул Змей, и Мор ответил:

— Ты котёночек ещё по сравнению со мной. Твои миллионы лет теории с лёгкостью перекроются моим полвеком практики. К тому же я уже дважды был женат.

— На одной и той же женщине — не считается.

Но Мордрейк уверенно осклабился:

— На одной и той же женщине в разные эпохи и разные жизни. Так что давай ты не будешь тут умничать.

— Иди на хуй.

— Сам иди, — мирно ответил Мор и с улыбкой откинулся головой на доски. Помолчали. — А что до твоего вопроса, то ты и сам знаешь ответ. Ты наблюдал за людьми с их зарождения и точно знаешь, как бывает. И то, что сейчас ты меня спросил о том, что для тебя очевидно, говорит лишь, что ты…

— Да, я ссу, — перебил Змей. — Признаюсь и констатирую факт: боюсь, что она мне не простила и бросит, когда вспомнит, какой я был ублюдок. Мы можем это предисловие пропустить, а? Я — обычный человек, у меня тоже есть эмоции. Человеческие. Я даже с пердежа смеюсь так же, как неандертальцы ещё хуй знает когда смеялись. И психолог мне настоятельно рекомендует все эти эмоции проживать, а не игнорировать, как ты — чурбан ёбаный. Так что можно мы не будем сейчас вести логическую цепочку, а ты сразу перейдёшь к заверениям, как моя жена меня любит, чтобы я наконец успокоился и перестал блевать?

— Тебе ещё осталось чем? — с удивлением поинтересовался Мордрейк, а Змей, икнув, угрюмо ответил:

— Для тебя найду.

Мимо снова пробежала крыса, но на полпути заинтересованно остановилась и принюхалась. Подбежала к миске с баландой, и друзья с завистью посмотрели на то, как зверушка радостно жрёт. В животе Мордрейка заурчало, Змей же снова икнул, предчувствуя очередной сухой спазм.

— Твоя жена в тебе души не чает, — поспешил оптимистично заверить Мор, глядя на бледнеющего друга, который уже готовился к очередному приступу. — Всё самое худшее ты уже сделал и умудрился после этого получить прощение. Тебе нечего бояться. Женщине нужна стабильность, верность и регулярная безопасная порция жгучего перца под хвост. Я уже сказал: ты не тупой. Поэтому сможешь обеспечить ей и верность, и стабильность. А уж перцу задавать не мне тебя учить.

Змей криво усмехнулся, а Мор мечтательно зажмурился, запрокинув голову. Вздохнул и тихо сказал:

— Вернёмся, цветов куплю. Давно не приносил. Бред собачий, бессмыслица. Не понимаю, почему в принципе женщины их любят? Они же бесполезны совершенно. Но ей нравится. Я ради этого готов хоть цветочный ларёк спиздить.

— Я спиздил, — самодовольно заметил Змей.

— Что? — опешил Мор, и друг с усмешкой пояснил:

— Ну, не спиздил, а скупил. Решил порадовать. Заставил всю квартиру букетами напрочь. Думал, оборвём лепестки и будем в них трахаться…

— И что? Потрахались?

Змей досадливо цыкнул и закусил губу:

— Нет, — буркнул он. — Я просто все цветы, какие были, взял. И у неё аллергия пошла. Я, хрен знает, на что. Кароч, я её в простыню, на плечо и в отель, а хату потом клинеров наняли вычищать.

— Прискорбно.

— Ага… — понуро согласился Змей. — Она мне потом пизды дала, что деньги на такую херню извёл. Страпонила и ругалась, что мог бы приюту помочь или ещё что. Я приюту потом тоже скинул, я регулярно…

— Страпонила? — перебил приподнявший брови Мор, и Змей вскинулся:

— Что? Сам сказал: что в спальне супругов прекрасно, то ебитесь как хотите.

— Ты этими деталями не делился, — пряча ухмылку, заметил Мордрейк.

— Да чё делиться? Это у нас… ну, я пообещал когда-то — ей надо было стресс компенсировать после нашей «операции». А потом как-то и хорошо. Ну, типа, знаешь? Простату массировать полезно и…

— И я рад, что сижу к тебе лицом, — заметил Мор, и Змей зло вскинулся:

— Э-э-эй! Ты мне тут не надо, а? На хуй иди, ебало волосатое, ещё к моей жопке нежной приглядываться будет, да щас! Она у меня для жены только такая, ты усы свои сам себе в сракотан засунь и перди с прихлюпом, ещё доебаться он до меня захотел! Пидрила ёбаная!

Мордрейк не выдержал и звонко рассмеялся. И, чуть подождав, друг не выдержал и присоединился к нему.