Хорошо иметь богатых родителей. Меня бы жаба задушила, коли пришлось откупить целиком четырехместную почтовую карету. Но матушка сказала, а батюшка полез в портмоне.

Ямщикам не разрешалось брать пассажиров вне станции и доставлять их полагалось только на конечную, но не по домашнему адресу.

Все это так, и правила выполнялись строго, если это не касалось имущего или правящего класса вообще и вице-губернатора в частности. А он, вице-губернатор, был одновременно имущим и правящим представителем этого класса. И на сыночка действительного статского советника перепадали кое-какие выгоды положения батюшки.

А оный сынок, хотя и считает, что это нехорошо, что надо бы жить как все и отправляться на почтовую станцию, словно рядовой пассажир, не стал возмущаться из-за того, что почтовая карета въехала на наш двор, а ямщик принялся помогать прислуге укладывать мои вещи. Водитель кобылы (двух!) понимал, что станционный смотритель (должность теперь называется по-другому) журить за уклонение от маршрута не станет, а «бескорыстная» помощь принесет не меньше двух рублей. И это дополнительно к той пятерке, которую уже получил за то, что доставит меня до самого дома.

Но иначе нельзя. Если в Новгород я отправился с одним саквояжем, то обратно все пространство – и багажное, и то, что внутри, забито барахлом под завязку. Матушка решила, что мальчику просто необходима еще одна шуба (у батюшки три, зачем ему столько?), полдюжины рубашек, воротнички, три пары нательного белья, еще один мундир – дескать, тот, где штаны драные, нужно выбросить, жилеты, парочка галстуков, носки.

Еще она отправила в подарок моей квартирной хозяйке короб почти неношеных платьев и старую шубу. Старую в том смысле, что матушка шила ее два года назад. Сама Ольга Николаевна ее надевала всего один раз, но шуба ей отчего-то «не покатила». Наверняка батюшка поворчал, но дал денег на новую. Не знаю, обрадуется ли Наталья Никифоровна подарку с барского плеча или обидится? В крайнем случае передарит кому-нибудь или продаст. А шуба, судя по соболям, недешевая. Минимум рублей двести стоит.

Но для Натальи Никифоровны матушка приготовила еще один подарок – набор фарфоровой столовой посуды на шесть персон.

Раньше подумал бы, что это будет шесть глубоких тарелок под первое и шесть мелких под второе. Ну еще какая-нибудь супница. Ага, как же. Оказывается, в сервиз входит здоровенная супница, литра на четыре, тарелки для первого и тарелки под второе. Еще два комплекта тарелок поменьше и комплект совсем маленьких, вроде кукольных. Эти-то для чего? Салаты накладывать? Или десерты? Еще два огромных блюда – овальное и продолговатое, три салатника (или салатницы?). Еще четыре соусника. На кой Наталье четыре соусника? Огромные блюда – ладно, сойдут, на них Литтенбрант жареных зайцев станет складывать.

Когда фарфор был упакован, матушка строго сказала:

– Скажешь, что это твой подарок на свадьбу.

Я с сомнением посмотрел на ящики, которые пытались пристроить сзади почтовой кареты. Довезу или нет?

– Не поверит, – покачал я головой. – Моя хозяйка – женщина умная, соображает, что мне на такой сервиз полгода придется работать.

– Нет, Ванечка, пусть у тебя жалованье и неплохое, но на такой сервиз тебе год пришлось бы трудиться.

– Ничего себе?! Он что, больше тысячи стоит? – слегка обалдел я. Прикинув, сказал: – В Череповце за такие деньги три дома можно купить. А добавить еще тысячу – так и усадьбу верстах в ста от города. Правда, без земли.

– Для хорошего человека не стоит скупиться, – улыбнулась матушка. – Шуба и платья, что я послала, – они не новые, но от души. Но посуду нужно новую дарить, чтобы в доме достаток не пропадал. А Наталья Никифоровна, хозяйка твоя, человек душевный, дай бог ей счастья.

Душевный? Что да, то да. Я вроде о хозяйке особо-то и не распространялся? Или это и без слов понятно?

Для Леночки Бравлиной у Ольги Николаевны тоже нашелся подарок – золотой браслет из витой проволоки. Кольца и дорогие сережки гимназистке носить не положено, но что-то драгоценное, блестящее девчонке наверняка хочется. А браслетик почти незаметен. Если явится классная дама, подарок будущей свекрови можно спрятать под обшлагом рукава. Жалко, что сам не додумался. Не удержавшись, зашел в ювелирный магазин и купил Леночке серьги – не слишком большие, но и не маленькие. Не знаю, можно ли дарить такие подарки барышне, не имеющей покамест статуса невесты, но подарю. Разрешит ей классная носить – ладно, а нет, пусть моя кареглазка положит серьги в шкатулку.

Еще матушка вручила мне колечко с бриллиантом. Зачем – говорить не стала, но я догадался сам. Надеюсь, подойдет для пальчика гимназистки, когда свататься стану?

В обратный путь мне упаковали кое-какие нужные в хозяйстве вещи. Например, кофемолку, к ней два фунта кофейных зерен и полфунта уже смолотого. Еще кастрюльку, в которой стану кофе варить, а самое главное – спиртовку! Не такую, что дают на уроках химии в школе, а побольше, медную.

Матушка озаботилась, чтобы имелся запас спирта, приказав упаковать полуторалитровую бутыль и уложить ее в ящик со стружкой. Не знаю, где в Череповце можно купить спирт, но, по моему разумению, сойдет и водка. Или попробовать керосин?

Я прикинул, что использовать спиртовку можно не только для варки кофе. На нее реально поставить и сковородку, поджарить яичницу. Теоретически мог бы и кашу сварить, если бы умел. Впрочем, вареная картошка – тоже неплохо.

Так что, если Наталья не сразу продаст свой дом, с передачей меня новым хозяевам (с кухаркой!), не пропаду. Не обязательно ходить по трактирам, тратить деньги и время. Яичница и вареная картошка – спасение для холостого мужчины. Жаль, до замороженных пельменей в пачках еще не додумались.

Половину скарба составляли книги. Пытался сосчитать их количество, потом плюнул. Я не библиотекарь, каталог вести не собираюсь.

Везу в Череповец и те, что хранились в домашней библиотеке Чернавских, и те, что пылились на полках книжных шкафов канцелярии губернатора, валялись по кабинетам столоначальников, и те, что пожертвовали батюшкины подчиненные.

В домашней библиотеке я провел основательную ревизию, обнаружив немало дублей. Зачем, спрашивается, родителям три издания «Евгения Онегина», два «Медных всадника» и две «Маленькие трагедии»? А «Бедная Лиза» Карамзина аж в шести вариантах? Еще были лишние книги и Гоголя с Тургеневым, и двух графов Толстых.

Оставил батюшке с матушкой по одному экземпляру, все остальные изъял в пользу будущей школьной библиотеки села Нелазское. Вице-губернатор распорядился отдать селу по одному экземпляру «Адрес-календарей Новгородской губернии» за десять лет, статистические справочники, которых всегда в избытке, с десяток альбомов Августейшего семейства за разные годы, еще какие-то официозные издания. Беру. Если что-то сейчас не понадобится, пригодится лет через сто историкам и краеведам.

Господа чиновники тащили книги, руководствуясь принципом – «Дай им боже, что нам негоже». А еще те, про которые сами не могли толком сказать – откуда они у них взялись? Коллежский регистратор Сидоров принес с десяток тонюсеньких брошюр – партитуры симфоний Бородина, Листа, Кюи. Что ж, берем и это. Берем «Исторический очерк арабской музыки», составленный неким господином Христиановичем, и «Гипнотизм и его краткую историю» Лихонина. Я вообще ни от чего не отказывался. Кто знает, может, роман немецкого автора, отпечатанный готическим шрифтом, который я не сумел разобрать, отыщет своего читателя?

И Вальтера Скотта возьму. Скотта у нас любят, но сомневаюсь, что кто-то осилит двадцать томов, отпечатанных в Эдинбурге на аглицком языке. Зато на полке кожаные корешки с позолотой будут смотреться красиво, послужат украшением сельской библиотеки. И сразу целую полку займут. Потом, когда книг станет больше, можно отправить всю хрень в книгохранилище – какой-нибудь чулан или кладовку.

Но чиновники приносили и вполне приличные книги. И Ломоносова с Державиным, и Крылова с Жуковским. Кто-то не пожалел отдать исторические романы Михаила Загоскина и Ивана Лажечникова.

Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» я читал, понравилось. «Рославлев, или Русские в 1812 году» тоже читал, понравилось меньше, а про «Аскольдову могилу» лишь слышал, но на глаза не попадалась. Прочитать, что ли?

Лажечникова тоже читал. Не все, разумеется. «Ледяной дом» неплох, а вот «Последний новик» не особо. Кстати, на «Новика» в мягком переплете постоянно наталкиваюсь в разных буккроссингах – в кафешках и красных телефонных будках, ставших очень модными в последнее время.

До Череповца домчались за двое суток. Я почти не выходил из кареты, даже в придорожных трактирах почти не ел – обходился тем, что дала на дорогу матушка. Разве что горячий чай перехватывал.

Мечтал, что в окнах горит свет, в доме хозяйничает Наталья Никифоровна. Ан нет. От дома веяло холодом, а двор едва не по пояс занесен снегом. Кажется, за время моего отсутствия его ни разу не убирали. Спрашивается, на хрена платил аванс?

– Барин, вещи куда выгружать? – озабоченно спросил ямщик, поглядывая на двор. – К дому нести или в сам дом?

Вещи ему выгружать. Даже ключ, что по согласованию с Натальей хранится в условленном месте – под углом крыльца, еще откапывать надо.

– Лопата есть? – спросил я.

Вопрос риторический, потому что даже на главных трактах империи лопата не просто нужна, а жизненно необходима. И колесо, бывает, в колдобину попадет, лошади застрянут, дорогу размоет.

– Так маленькая она у меня, – почесал затылок ямщик.

– Приступай, – распорядился я. – Для начала прокапывай дорожку к дому, а там посмотрим. Рубль за работу, полтина за разгрузку. Сейчас помощника приведу.

К дому Силантия подошел не в лучшем настроении. Постучал в дверь, оттуда донеслось что-то невнятное. Я постучал громче.

– Кто там… ломится? Щас выйду и… тебе…! – раздалось изнутри.

Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий. Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот – с похмелья.

– О, барин! – радостно сказал он. – С приездом вас!

– Снег почему не убран?

– Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот завтра приду и все уберу.

– А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? – миролюбиво поинтересовался я.

– Так чего его каждый день убирать? – осклабился во всю пасть Силантий. – Уберу – новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи, барин, завтра и потолкуем.

Вот это уже наглость!

Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.

– Сейчас морду бить стану, – пообещал я.

– А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, – заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.

– Схватил лопату, быстро рванул ко мне, – сквозь зубы сказал я. – Бегом!

– Так мне бы хоть одеться… и босый я.

– Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!

Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:

– Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.

Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.

Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул – что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.

Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот как всегда – распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.

– Как закончишь, получишь гривенник, – пообещал я.

В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому первым делом принялся топить печь.

Дрова у меня заготовлены, все открыл – и заслонку, и вьюшку.

Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?

Заварил чай, как в дверь робко постучали.

– Барин, я все закончил, – подобострастно доложил Силантий.

Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.

– Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, – хмыкнул я, вручая мужику монетку.

– Благодарствую, – поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил: – Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?

Ишь какой любознательный!

– А то же самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, – пояснил я. – Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.

Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.

Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.

Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.

Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открылась дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.

Вообще-то вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.

– Таня, что-то случилось? – забеспокоился я.

– Нет, не случилось, – нервно ответила девушка, расстегивая пальто.

Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.

Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава… пистолет, прицелилась мне в лицо.

– Чернавский, вы – негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька – самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!

Танечка держала пистолет ровно, рука у девушки не дрожала, а дуло смотрело мне прямо в глаз. Сильная девочка. Пистолет – прямо-таки пищаль. И наверняка тяжеленный. «Макарова» держишь, а там и всего-то восемьсот граммов, все равно чувствуешь вес. А в этой дуре килограмма полтора, если не два.

Наверное, стоило испугаться, но мне почему-то стало смешно. Нелепая ситуация – дурная дочь вороватого отца и убить может, но я не воспринял происходящее всерьез. Где-то на задворках сознания все, что творилось со мной в последние полгода, казалось сном. Кто знает, не впал ли я после реанимации в кому? Очнусь в чистенькой палате и выяснится, что все приключения только плод моего воображения.

– Неправильно, Танечка, ты пистолет держишь, – сказал я с интонациями кота Матроскина, подойдя ближе. – Не в лоб нужно целить, а прямо в грудь. Рука дернется, пуля скользнет по черепу и вверх уйдет. Череп у человека твердый, его так просто не пробьешь. В сердце стрелять нужно. Давай покажу.

Я подошел еще ближе, ухватил оружие двумя пальцами левой руки и, вроде бы направляя к сердцу, слегка развернулся, пропуская ствол пистолета вдоль груди, выхватил «пищаль» у девчонки и бросил на пол. Возможно, что сейчас я и на самом деле пребываю в коме, но проверять – больно ли умирать – не хотелось.

И что мне с этой дурочкой делать? По законам жанра, герой, которого попыталась убить женщина, обязан ее изнасиловать. Но я не герой. Наверное, стоило перекинуть Таньку через колено, задрать ей подол, взять ремень и так выдрать, чтобы неделю не смогла сесть за парту.

Но вместо этого открыл дверь и сказал:

– Убирайся.

Татьяна молчала, недоуменно пялясь на меня. Пришлось ухватить ее за рукав, вытащить в сени и выпроводить на улицу.

Закрыв дверь на засов, вернулся в дом. Поднял с пола пистолет, осмотрел. Тяжелый, но не слишком. Судя по внешнему виду – из музея или из семейного арсенала. Антиквариат, блин. Но ежели нажать на спусковой крючок, кремень ударит о стальную пластину, высечет искру. И – бах! Ухайдакать человека из кремневого пистолета так же просто, как из «Воблея», что лежит у меня в столе, или из ПМ, из которого мне дозволяли стрелять подчиненные отца (но так, чтобы отец не видел!).

Литтенбрант говорил, что у многих охотников до сих пор в ходу кремневые ружья. Дескать, армия переходила на капсюльные, от старого оружия избавлялись. Продавали за бесценок купцам, те потом перепродавали.

А что у меня за «трофей», не возьмусь определить. Может, армейский, может, дуэльный. Но из этого пистолета точно никого не убить. Не заряжен, а если бы и был заряжен, то искру высекать нечем – кремня нет. И как Танька собиралась меня убивать? Не ведала таких тонкостей или хотела напугать? Нет, зря я ее просто так отпустил. Нужно было жопу надрать!

Отчего-то захотелось выпить.

Кажется, в буфете Натальи стояла бутылка водки? Ну да, стояла до тех пор, пока Литтенбрант в гости не заглянул. Петр Генрихович, будучи в растрепанных чувствах из-за анонимного письма, выкушал всю бутылку. Вон – пустая в углу.

Может, у Натальи еще одна есть? Открыв буфет, пошарил и наткнулся на «пузырек». Обрадовался, вытащил на свет божий. Фи, ликер. Тот самый, что покупал Наталье на вечеринку. Тягучий, сладкий. Не тот напиток, что требуется для успокоения нервов. Может, кофе сварить? Спать все равно неохота, кофе попью, какой-нибудь короб разберу. Можно шубу вытащить, чтобы не слежалась.

В дверь застучали. Может, Наталья Никифоровна вернулась с молодым мужем? Нет, стук не похож на хозяйский. Наталья стучит не по двери, а по косяку, звук немного другой.

Вышел в сени, спросил:

– И кого нелегкая принесла? У нас все дома.

Из-за двери послышался голос Таньки:

– Иван Александрович, впустите, пожалуйста.

– А зачем? – поинтересовался я, слегка удивленный такой назойливостью. Может, сама решила, что заслуживает порку, и пришла сдаться? Не открою.

– Пистолет верните.

– А харю тебе вареньем не намазать? – поинтересовался я.

– Харю мазать не надо, но пистолет верните. Ну, пожалуйста. Откройте дверь!

– Пистолет теперь вещественное доказательство. Завтра напишу на тебя жалобу, привлеку к ответственности за покушение на убийство. Еще и дело твоему папеньке передам! И пусть попробует под сукно положить! А сейчас спать иди.

– Пока не вернете, буду под вашей дверью стоять. Если замерзну – вы будете виноваты.

Упертая девушка. И угроза привлечь к ответственности не действует. Но дверь открывать не стану. Хочет замерзнуть – пусть мерзнет.

– Мне папенька всегда говорил, что брать чужое нехорошо. Пистолет я у Анны Николаевны одолжила, надо вернуть. Я вас только напугать хотела.

Чуть смехом не подавился, услышав про папеньку. А пистолет, значит, одолжила у тетушки моей Леночки? И где, интересно, пистолеты валяются? Я почему-то не видел. Интересно, а не с этим ли пистолетом полковник Десятов в Париж входил?

– Ты меня напугала, поэтому дверь не открою, – отозвался я. – Вдруг у тебя топор при себе, как у Раскольникова? Или ты пушку в сугробе прячешь?

– Откройте дверь, трус несчастный!

Татьяна принялась бить в дверь руками и ногами. Будь это мужчина, вышел бы и попросту дал в лоб. А что с этой-то дурой делать? Плевать, пусть орет. И холодно в сенях стоять. Решил вернуться в тепло, но услышал второй голос, принадлежавший если не старухе, то пожилой женщине.

– Ай-ай-ай, девонька, как же тебе не стыдно? Такая молодая, а к холостому мужчине лезешь! Совесть-то у тебя есть?

Кто это явился на подмогу? Жаль, оконца нет, а если бы и было, то в сумерках не видно. Но голос знакомый. А, так это соседка, Марья Ивановна, которая меня как-то будила в четыре утра, предлагая протопить печь. Она же собиралась оттяпать у Натальи аршин земли на огороде. Давай, бабулька, спасай. Уговорю Наташку, чтобы та не аршин тебе уступила, а два. Нет, целых три!

– Молодая, одета прилично, а уже прости господи! – продолжала стыдить соседка. – Небось, родители-то не знают, чем доченька занимается? Ладно, если бы мужчина согласен был, а он же тебя не хочет! Ай-ай-ай, стыдобушка-то какая!

– А вы не лезьте не в свое дело! – огрызнулась Танька. – Ступайте домой, на печь забирайтесь.

– Молода еще старших учить! Иван Александрович – человек приличный, со шлюхами дел не имеет. Если ты проститутка, то ступай в гостиницу, купцов заманивай, а приличных людей не трогай.

– Я кому говорю – не лезьте!

– Ираида, иди-ка сюда, посмотри, какая шлюха к постояльцу Натальи Никифоровны лезет! Молоденькая совсем, а бесстыжая.

В разговор вступил еще один голос. На этот раз точно старушечий.

– Не шлюха это, Марья, а гимназистка, – авторитетно сказала неведомая мне Ираида. – Она к Ивану Александровичу, пока тот болел, вместе со своей подружкой шастала, а тут одна заявилась. Я эту девку видела – две недели вокруг Натальиного дома кружилась. Вначале думала – воровка, городового позвала, так Фрол сказал, что не воровка, а прокурорская дочь – подруга невесты Ивана Александровича. Квартиранта Натальиного дожидалась.

Ну, соседки, все-то они знают! Глазастые. И Егорушкина, а другого Фрола у нас нет, в известность поставили.

– Так барышня у подружки жениха собралась увести? – заахала Марья Ивановна. – Верно, в постелю забраться хочет? А он, вишь, не дается. Ой, нехорошо-то как!

Что именно нехорошо? Жениха через постель уводить или то, что тот не дается?

– Не собиралась я в постель лезть! Что вы выдумываете? – заголосила Танька. – Я просто в гости зашла.

– Вон, Марья, в гости, видите ли, она пришла, – радостно закричала Ираида. – Две недели кружилась, весь забор у меня опруденила, до дома не могла дотерпеть.

Мне стало смешно, хотя чему тут смеяться? Общественных туалетов в городе нет, на холоде писать хочется, пришлось девушке присесть за забор или – под забор. Видимо, решила, что никто не видит, но наши старушки все видят.

Татьяна, похоже, не выдержала. Послышался громкий плач, хлопнула калитка.

– Вона, хвост трубой, словно телка несется! – с удовлетворением сказала Марья Ивановна.

– Не, телки не так бегают, – не согласилась с подругой Ираида. – Телки жопу подкидывают. А эта словно коза.

Что ж, отбой воздушной тревоги. Можно вылезти из укрытия, сказать бабулькам большое спасибо. Как обращаться-то к ним? Гражданочки? Сударыни? Нет, не пойдет. Надо что-то другое подобрать.

– Соседушки, милые вы мои! – открыв дверь, сказал я. – Даже не знаю, как вас и благодарить. А может, в честь праздника по рюмочке ликера?

По правде сказать, был уверен, что бабки откажутся. Наверняка у них дома дедушки есть или дети ждут. Но они – Мария Ивановна, которой под шестьдесят, Ираида – постарше, переглянулись.

– А что, Марья, может, и впрямь в честь праздничка-то? – задумчиво спросила Ираида. – Ликера давно не пивала.

– Если только по рюмочке, – зажеманилась Марья.

– Только не обессудьте, закуски у меня маловато, – вспомнил вдруг я, что еды-то у меня почти не осталось. – Конфеты есть, под ликер сойдет.

– Конфеты – не закуска, – хмыкнула Ираида. – Так вы и сами-то, небось, голодные, раз с дороги. У меня судак жареный. Сына с внуками сегодня ждала, целый противень натушила, а он письмо прислал – дескать, не сможет. Сейчас домой сбегаю, принесу.

– А у меня картошка нажарена, с луком, еще горячая, огурчики соленые есть, – поддержала ее Марья Ивановна.

Наверное, будь на моем месте настоящий сынок вице-губернатора, то он не стал бы предлагать престарелым череповецким мещанкам выпить ликера. Но мне можно. Тем более что опять захотелось есть, а на колбасу и черствый хлеб уже и глаза не глядели.

Пока бабульки бегали, попытался слегка прибрать в столовой и на кухне – собрал грязные миски и чашки в одну кучу. Решил, что завтра все точно помою, а еще и полы бы неплохо протереть. Но это потом, завтра. Надо пока пистолет прибрать, чтобы бабки не испугались. Возвращать Татьяне оружие я не собирался. Да и у Анны Николаевны его оставлять чревато. Ишь, валяется у вдовы пистолет, если кремень поставить да зарядить, то вполне пригодный к использованию. Непорядок.

Посуды у Натальи достаточно, отыскались и чистые тарелки, и вилки, и рюмки. К приходу соседок успел накрыть в столовой, которая, вообще-то, считается моей гостиной. Но это я так, к слову. На всякий случай поставил самовар. Не тот, маленький, а большой. Да, завтра нужно еще на колодец сбегать, воды принести.

Вытащил из «новгородских» запасов бумажный пакет с конфетами, выложил треть, а остальное припрятал до лучших времен – до встречи с Натальей Никифоровной и Леночкой.

Явились бабульки. Одна с корзинкой, в которую были засунуты закутанная в платок кастрюля с картошкой и миска с солеными огурцами, а вторая – с узелком.

Отстранив меня, они принялись хозяйничать в столовой, но на кухню ни одна, ни вторая не прошла.

Ираида Алексеевна, помимо судака, притащила еще и хлеб. Похвасталась:

– Свежий, сегодня пекла!

– Ох ты, как вкусно пахнет, – похвалил я старушку.

Моя хозяйка, хотя и мастерица печь пироги, ржаной хлеб предпочитала покупать в лавке при пекарне Багрушина. Говорила, что ей так вкусно не удается.

Бабульки цедили ликер глоточками, да и я не сильно на него налегал, предпочитая есть. Картошка оказалась вкусной, судачки – вообще объедение. Показалось даже, что не хуже, нежели готовила Наталья. Нет, показалось.

Для начала узнал – с кем сижу за одним столом. Не впрямую, разумеется, а намеками.

Мария Ивановна оказалась даже не из мещан, а из дворян, оставшихся после реформы почти без средств. Муж умер, детей бог не дал, концы с концами помогает сводить брат. Тот самый, у которого муж Натальи Никифоровны когда-то и купил дом с огородом. Дом, что теперь принадлежит Наталье Никифоровне, он и был родовым, а тот, где живет Марья Ивановна, – покойного мужа. Так уж вышло, что с детства были знакомы.

Брат служит управляющим поместий у князя Голицына в Самарской губернии и посылает ежемесячно сестре двадцать пять рублей. Деньги небольшие, но ей хватает.

Ираида Алексеевна из потомственных граждан. Муж тоже умер, зато есть сын Федор, что живет с семьей в Рыбинске. Федор выучился на механика, десять лет ходил на пароходах, а теперь трудится на Рыбинском судостроительном заводе. И не в простых механиках ходит, а в помощниках начальника цеха. Не бедствует, матери тоже денежки шлет, только времени у него мало. Даже в праздники пришлось работать, потому что заказов много, а нужно поспеть к весне. Есть еще дочь, но та живет в уезде, у матери бывает редко.

Марья Ивановна и Ираида Алексеевна поначалу стеснялись, что сидят за одним столом с сыном вице-губернатора, но рюмка ликера и женское любопытство свое дело сделали.

Для начала их интересовало – а чего девка-то ломилась? Этот вопрос я постарался обойти – мол, сам не знаю, чего ей надо.

– Эх, а может, Иван Александрович, надо было ее впустить? – лукаво посмотрела на меня Марья Ивановна.

Но ее старшая и более мудрая подруга сказала:

– Правильно сделал, что не впустил. Радости на часок, а расхлебывать бы потом всю жизнь пришлось.

Права бабулька, тут и сказать нечего. Еще подумалось, что правильно поступил, что не стал лупить Татьяну. Унизил бы женщину и неизвестно, во что бы это потом вылилось?

Я ждал каких-нибудь каверзных вопросов, вроде – а почему сын вице-губернатора служит в Череповце? Или – что за невеста и когда свадьба? Но бабушек интересовало совсем другое.

– Вот вы, Иван Александрович, молодой да ранний, – издалека закинула удочку Марья Ивановна. – И чин высокий для ваших лет, и орден имеете. Только, говорят, и вы промашки даете.

– А что за промашки? – весело поинтересовался я.

К тому времени я уже успел доесть судачка, умять жареную картошку и теперь прислушивался к звукам из кухни – не бурлит ли вода в самоваре? Почему никто не догадался присобачить к самовару свисток? Теперь вот – карауль.

– Так ведь клад-то вы не нашли, – сообщила Марья Ивановна.

– Клад? – озадаченно переспросил я. Потом все-таки решил, что надо вначале сходить на кухню, проведать самовар, а уж потом разговоры вести. Встав, сказал: – Я сейчас чайку заварю, договорим.

Конечно же, самовар закипел и теперь бойко выплевывал воду из-под крышки. Не смертельно, не больше чашки, лужу потом затру.

Заварив чай, я, чтобы не возиться с каждой чашечкой, как это делает Наталья, попросту перетащил самовар в столовую, потом и чайник, и все прочее, необходимое для чаепития.

Пока я трудился, бабульки успели пошушукаться, а теперь сидели и смотрели на меня хитрющими глазками.

– Так что за клад-то? Не помню, чтобы я когда-то клады искал.

– А мужиков для работы у Ивана Андреевича вы зачем брали? – поинтересовалась Ираида Алексеевна.

– В смысле зачем? – удивился я. – Мертвецов искать, которых убили и закопали.

– А к чему мертвецов искать? – хмыкнула Марья Ивановна. – Земля их уже приняла, зачем прах тревожить? Бог даст – отыщут, в освященной земле похоронят.

– Клады-то тут при чем? – по-прежнему не понимал я.

– А награбленное-то Кошелевы куда девали? – цокнула языком Ираида. – Ведь сокровищ-то при обыске не нашли, верно?

Сокровищ мы и в самом деле не нашли. Отыскали деньги – немного, рублей пятьсот, пару золотых колец, сережки. Еще какую-то золотую и серебряную лабуду, уже и не помню. Деньги, как положено, сдал в казначейство, а золотишко упаковал в пакет и передал прокурору. Украшения, а также и кистень с чемоданами Борноволкова будут предъявлены присяжным как вещественные доказательства. Как уж там суд распорядится имуществом Кошелевых, не знаю. Может и в казну отписать, может – и нет.

Со слов подозреваемых, всю добычу, которую они получили, включая деньги от продажи вещей, вкладывали в гостиницу – конюшню отремонтировали, новый сарай поставили. Вполне возможно, что и не врут. В банк запрос делал, ответили, что счетов у супругов Кошелевых не имеется.

– Все, что нашли, все в казну сдали, – ответил я. – Да и откуда сокровищам быть?

Ираида Алексеевна, посмотрев на меня слегка снисходительно, сказала:

– Люди-то говорят, что хозяйка с мужем да с работником по ночам на большую дорогу выходили. А люди зря говорить не станут. Сколько они ограбили – один господь ведает. Все награбленное – и деньги, и сокровища – в землю прятали. А вас они за нос водили, нарочно не те места указывали. Кто же станет клад далеко от дома прятать?

– И где они спрятали?

– О, господин следователь, так я вам и скажу! – засмеялась Ираида. – Ищут уже, братья Суздалевы весь огород у гостиницы перекопали.

– Так зима же? – удивился я. – Хотя бы весны дождались, как земля прогреется, тогда бы и копали.

– По весне-то все копать пойдут, чего ждать? – хмыкнула Марья Ивановна.

– Уже нашли чего-нибудь?

– Пока нет, но ищут.

– А почему в огороде? – хмыкнул я. – Не под амбарами, не под конюшней?

– Там тоже ищут. Под амбаром Федотов копает, под конюшней – Щеголевы. Они поначалу-то все подрались, потом жребий бросили – разыграли, кому где копать.

– В гостинице городовой поставлен, чтобы охранять. Он-то куда смотрит? – недоумевал я.

Ну да, там же Смирнов стоит. Его территория.

– Городовой-то тоже клад ищет. Но он самый хитрый – в самой гостинице ищет, никого не пускает.

Ё-моё! Череповецкий городовой!