Петь на морозе не рекомендуют ни доктора, ни здравомыслящие люди. Но что делать, если захотелось? И песня, которая мне вдруг зашла на ум, очень понравилась и господину исправнику, и господину доктору. Я ее пропел пару раз, а они ее быстренько усвоили, подхватили, а потом мы распевали уже в три глотки.

Исправник пообещал, что скоро заставит всех городовых выучить эту песню, да еще и прогонит их строевым шагом через Череповец. Куда годится человек в мундире без строевой подготовки? А они, сукины дети, совсем распоясались. Как говорится – отставной поручик научит всех чистить сапоги с вечера, а утром надевать их на свежую голову.

Представил, как городовые идут строевым шагом, исполняя гимн советской милиции. А что, со стороны бы неплохо смотрелось. Заодно и уважение к полиции сформирует.

Надеюсь, голоса разносились не слишком далеко, а иначе что решат крестьяне, проживающие в придорожных деревнях? Начальство из города распевает непонятные песни в Великий пост? Ай-ай-ай. Впрочем, в тот момент нам всем было по барабану – кто и что подумает.

Думаю, кое-кто догадался, почему господина судебного следователя потянуло на песни, да еще на морозе? Если да, то снимаю шляпу перед вашей проницательностью, а нет, то придется разъяснить.

Наверное, все-таки придется все рассказать. На обратном пути мы с господами Абрютиным и Федышинским, отстав от остальных, слегка «зависли» в трактире, что располагался на половине пути между Пачей и Череповцом. Надо же и лошадок покормить, дать им отдохнуть, да и самим поесть. Ну и попить немножко. Нет, не в смысле выпить, а именно что чайку попить.

А Пача меня уже достала. Устал я и от деревни, и от сидения в четырех стенах. За две недели, что мы тут пробыли, опостылела и общинная изба, жесткая лавка, но всего больше – народ, который мне пришлось допрашивать. Нет, худого слова про раскольников не скажу, но надоели они мне. Вообще, домой хочу, в Череповец. Может, Леночка уже приехала? И все свои запасы сала с мясом подъели, а питаться постной пищей, хотя и вполне возможно, но грустно. И почитать нечего. А дома у меня французский роман лежит.

Из развлечений, которые мы могли себе позволить, стали только походы в местную церковь. Как же без этого? И для меня молебны теперь в порядке вещей, не говоря уже о моих спутниках.

В Череповце я посещал только воскресные службы, а здесь мы присутствовали на вечерних. В иное время попросту не могли.

Допросил всех родственников и соседей убитого. Добился-таки, чтобы Тимофей рассказал все, как оно есть. К тому, что уже знал, ничего не добавилось, зато я мог с чистой совестью отпустить мужика к беременной жене. Временно, разумеется. Не мне его судьбу решать, это к суду присяжных. Станет ли он привлекать к ответственности Тимофея за дачу ложных показаний, не знаю. Скорее всего, что нет. Хотел сын мать родную спасти от каторги – весьма похвально. К тому же – я вел допрос без приведения мужика к присяге.

Подумалось еще – а как на суде свидетелей станут приводить к присяге? Ладно, что часть крестьян нашей православной веры, а как с раскольниками? Присягу-то нужно приносить на Библии, а в зале суда лежит печатный – «никонианский» экземпляр, изданный в Синодальной типографии. Впрочем, как мне кажется, это не первый случай, когда в зале Череповецкого суда рассматриваются дела о раскольниках, и, скорее всего, не последний. Вот если бы я сам был председательствующим на суде, тогда бы и ломал голову, а раз нет (и не надо!), то пусть ее ломает Лентовский или его помощник Остолопов. Кто там из них будет в председательствующих?

Я даже снял показания с урядника, постаравшись, задавать вопросы в наиболее мягкой форме, чтобы во время суда ни у кого из присутствующих не возникло лишних вопросов. С Микешиным и так все ясно. Как только Абрютин подыщет кого на должность урядника, то больше отставному унтеру в полиции не служить. Земли своей у него нет, от землепашества не прокормится. А уж куда он потом пойдет – не наша забота.

Но думаю, что лишних вопросов не возникнет. Суду и так придется тяжко. Ему же придется заслушивать человек пятнадцать. Не исключено, что я допросил бы и больше, но пришел знак свыше – закончилась бумага! И та, что в виде отпечатанных бланков для протоколов, и та, что просто формата А3. (Мы на ней пишем, сгибая пополам, а потом разрезаем.) Такой в деревне не бывает, она без надобности. Наверное, если бы озадачил волостного старшину, тот бы нашел мне какие-нибудь листы из ученических тетрадей, но для титулярного советника побираться – уронить лицо. Тем более что и чернила у меня тоже подошли к концу. И вставочки в перьевые ручки поисписались, и даже песочек, который у нас вместо промокашки, закончился. Так что мы уезжаем, и пусть деревня вздохнет с облегчением. Пусть и объели мы местное население, зато всем иным и прочим наука – не желаете кормить постояльцев, ведите себя прилично, законы империи не нарушайте. Поэтому наше присутствие в Паче следует записать в перечень профилактических мероприятий. Жаль, в отчетной графе этого пункта нет, а то бы мы написали.

При возвращении ехали в несколько ином порядке. Впереди сани с Фролом Егорушкиным и канцеляристом Ильей.

Последние три дня Фрол был непривычно серьезен и грустен из-за утраты: прицепил обе свои награды на шинель (а ведь клятвенно обещал по бабам не бегать!), из-за чего снова остался с одной только серебряной медалью за русско-турецкую войну. Копия «аннинской» медали за беспорочную службу, которую он по моему совету заказал у какого-то череповецкого «ювелира», развалилась на мелкие кусочки. Не то сплав мороза не выдержал (хотя не такой уж и сильный, не больше минус двадцати), не то изначально он был некачественным, хрен его знает.

Но в день отъезда Егорушкин повеселел. Понятно – скоро домой, к красоткам своим, заждавшимся. Заодно и мужья нашего Дон Жуана поджидают, поленья готовят. А с медалью он разберется. Сходит к ювелиру, попеняет тому (надеюсь, не чрезмерно?) за плохое качество дубликата медали, закажет новую.

Фрол в день отъезда вообще развернул бурную деятельность. Он даже сена в дорогу запас с избытком – копну поставил и половину розвальней завалил. Дескать, может и пригодится, если не здесь, так в Череповце лошадки схрумкают.

По центру маленького обоза ехали розвальни, на которых Федор Смирнов и младший городовой Савушкин везут раскольницу. Савушкин за возчика, а Смирнов за конвоира. Дарью Ларионову я решил отвезти в окружную тюрьму. А что еще с ней делать? Оставлять убийцу под домашним арестом или подпиской о невыезде? Нет уж, пусть сидит в тюрьме.

На последних санях ехало начальство, а вожжи держал в руках отставной статский советник.

Бедный Михаил Терентьевич поначалу скучал больше всех. У нас хоть какое-то дело нашлось – мне допросы чинить, городовым за подследственными бегать, исправнику руководить, а доктору-то каково? И в Череповец в одиночестве эскулап не хотел возвращаться, хотя предлагали. Бедолага с тоски отправился в местный фельдшерско-акушерский пункт и начал вести прием больных. Чем уж он там лечил, если лекарств никаких нет, даже карболки[35], не знаю, но народ, услышав, что в Паче объявился городской «дохтур», да еще и бесплатный, поперся на прием сразу. Возможно, все лечение заключалось в добрых советах или рецепте на самое ходовое лекарство, типа, «три капли зубровки на стакан перцовки», но кому-то и помогло.

Зато старый армейский лекарь сумел спасти жизнь мальчишке, напоровшемуся животом на зубья деревянной бороны: что-то обрезал, где-то почистил, а потом сшил и распоротые кишки, и живот. И самое главное – сделал все очень быстро и безо всякой анестезии.

– В нашем деле так, – посмеиваясь, объяснял доктор. – Чем быстрее отрежешь да зашьешь, тем меньше раненый мучается. Бывало, что руки и ноги за минуту-две отрезать приходилось. Если дольше – так помрет не от раны, а от скальпеля.

Когда уезжали, мальчишка был еще жив. Федышинский заявил, что если не помер в первые два дня, да ничего не загноилось, так и выживет. Ну, дай-то бог!

В придорожном трактире было решено сделать небольшой привал. Лошадей распрягать не стали, но водички им попить, овса пожевать задали.

Когда мы вошли внутрь, первое, что я уловил – вкуснющий запах горохового супа. И с мясом! Принюхавшись, определил, что это свинина. Гороховый суп со свининой – это же мечта, песня, сказка.

– А ведь когда в Пачу ехали, только постное было, – озадаченно сказал я.

– Так оно всегда так и бывает – в первые два дня пост строго блюдут, потом начинается… – хмыкнул исправник, осторожно подталкивая меня в сторону «господской» половины, куда убежал доктор.

Ну это да, так оно всегда и бывает. С постами, как с диетой. Первые пару дней бдим, соблюдаем, потом уже потихонечку ищем оправданий для послабления. А трактир здесь придорожный, народа много, а ямщикам, извозчикам и тому люду, что они возят, кушать хочется. А в дороге, как уже говорилось, послабления дозволительны. А хочешь пост соблюдать – так, пожалуйста, имеется и постная пища.

– А арестантка наша?

– Иван Александрович, есть кому о ней позаботиться, – успокоил меня Абрютин.

Ну да, я всегда забываю, что имеются такие полезные люди, как подчиненные. И коли Савушкину со Смирновым поручено присматривать, а еще кормить-поить арестантку в пути, то можно не беспокоиться – и присмотрят, и накормят. Не станет бабуся есть скоро́мное и чай пить – так просто кипяточка попьет, сухарики, что невестка дала, погрызет. А то и просто погреется, уже хорошо.

Когда мы прошли в отдельный «кабинет», то не успели скинуть верхнюю одежду, как сразу же появился половой с неизменным: «Чего изволите-с?». В придорожных трактирах меню не настолько разнообразно, чтобы было из чего выбирать. Гороховый суп с мясом да каша.

– Полицейским, что в зале, – по порции супа, по каше с мясом, хлеба корзинку и чай, а счет за них мне отдашь, – распорядился Абрютин. – Нам то же самое. Ступай пока, покорми людей, потом к нам придешь. Да, – остановил он приготовившегося метнуться в зал полового. – Можно городовым по чарке водки налить, но не больше. Понял?

Половой кивнул.

– Скажи-ка, дружище, а яичница у вас есть? – поинтересовался я. Увидев кивок, радостно сказал: – Тогда мне еще яичницу из трех яиц.

Раз уж пошла такая пьянка, то нарушать так уж нарушать. Сто лет яичницы не ел, соскучился.

Половой снова кивнул и умчался исполнять приказ.

– А что, господа, а не заказать ли нам водочки? Один графинчик? – поинтересовался господин доктор, уже успевший пошелестеть рукописной бумажкой, громко именуемой «Винной картой».

Пост, а на столе этакое непотребство, пусть и в бумажном виде? А ведь мы, как представители власти, это безобразие обязаны пресекать.

Исправник вдумчиво почесал не слишком чисто выбритую щеку (одичали мы в последнее время) и посмотрел на меня с огромным интересом. Хм… А почему бы и нет? Имеем право. Устали. Немножко можно. И, хочу заметить, – не я это предложил!

– В принципе, мы в дороге, да я еще и больной… – пожал я плечами.

Федышинский глянул на меня профессионально-недоверчивым взглядом, а исправник спросил:

– А что это с вами?

Пришлось пояснять.

– Так я после всех допросов очень даже больной. Особенно на голову скорбный.

– Бывает, – согласился исправник. Посмотрев на Федышинского, спросил: – Доктор, как военный медик, беретесь вылечить его благородие? Он, вишь, на голову жалуется.

– Как военный медик скажу – вылечим, – хмыкнул эскулап. – Правда, для этого придется взять два графинчика.

– А графинчики здесь какие? – забеспокоился я. – Большие или маленькие?

– Наверное, как и везде – графинистые, – пожал плечами доктор. – Как принесут, так и увидим. Тем более что водочку мы только в лечебных целях употреблять станем. Но я вам так скажу: если вы жалуетесь на голову, стало быть, она у вас до сих пор на месте. По опыту знаю, что без головы жаловаться гораздо сложнее, чем с головой. А водочка – это такая нужная жидкость, которая в вас втекает и все ненужное, включая скорбные мысли, вытесняет.

Ну, господин Парацельс Череповецкий! Пора твои афоризмы записывать. Жалко, если затеряются во тьме веков. Или в потемках похмелья.

Графинчики были не слишком большими – грамм на триста. Если два, так это полная ерунда – по двести грамм на рыло, да под закуску.

Профессор Преображенский бы возмутился, что водку закусывают гороховым супчиком. Но я скажу – самое то, если еще с морозца.

Но доктор не дал как следует закусить после первой. По его мнению, закуска только портит напиток. Поэтому пришлось спешно выпить и по второй рюмке.

– Только уговор, господа, – третий графинчик берем, когда мои служивые пообедают и отправятся дальше, – решительно заявил исправник.

Подождите, мы же только на два уговаривались? Или я что-то прослушал?

После четвертого графинчика мы запели. Точнее – начал петь господин исправник, а господин доктор подхватил:

Я этот романс помнил только в исполнении героя Анатолия Папанова, а Василий Яковлевич и Михаил Терентьевич пели гораздо лучше. Так, словно все вечера проводили в караоке.

А после пятого графинчика запел и я. Почему-то вспомнился «Случайный вальс».

Возникла идея взять пятый (или уже шестой?) графинчик, но, по здравом размышлении, ее дружно отмели. Мы люди служивые, свой долг перед государем осознаем полностью. А вдруг по дороге раскольница сбежит или по приезде в Череповец нашего Егорушкина караулит обманутый муж? Нет, без нас нельзя. Пора возвращаться. Но кто мешает взять с собой не графинчик, а полновесную бутылку?

Кто расплачивался за обед, так и не понял. Кажется, и сам лез в карман, тряс бумажками, пытаясь оплатить и наш банкет, и еду с выпивкой для нижних чинов, но Абрютин остановил – мол, уже все оплачено. Когда это он успел?

Рюмок, разумеется, с собой не взяли, да на ходу из них пить неудобно, расплещутся. Из горлышка ни разу в жизни не пил, но все бывает впервые. Но если исправник с доктором – люди бывалые, офицеры в прошлом, из горлышка пьют, не считая это зазорным, так и мне это прилично. Не отрываться же от дружного коллектива?

И так нам всем было хорошо – и водка легко на морозе пьется, и песня льется. И лошадки умные – править ими не надо, дорогу в родную конюшню сами знают.