С момента приезда в Череповец (да и вообще от попадания в этот мир) в сапожной мастерской был только один раз. Зацепился за что-то – бац, отлетел каблук. Зашел в первую попавшуюся подворотню, на которой висела вывеска, изображавшая корявый сапог. В роли мастерской выступала прихожая обычного дома, с маленьким окном, из которого еле-еле пробивался свет. В мастерской воняло затхлостью, старой кожей, дегтем, из жилых комнат доносились плач детей, крики и ругань. Выясняли отношения две женщины – старая и молодая. Если перевести диалог на обычный язык, то старая называла молодую – женщиной с пониженной социальной ответственностью, требовала, чтобы та сама следила за своими незаконнорожденными детьми, а молодая не оставалась в долгу, именуя собеседницу немолодой собакой женского пола, обожающей спиртные напитки.

Посередине, на низенькой скамейке, сидел сгорбленный мастер со слезящимися глазами, зажимая между ног «лапу» с насаженным на нее дряхлым башмаком, в который он забивал маленькие гвоздики без шляпок. А я думал, что сапожники используют только деревянные шпильки. Разумеется, сапожник босой, а отросшие ногти на ногах впору не стричь, обрубать зубилом.

Вперемежку лежала обувь – нуждающаяся в ремонте и отремонтированная. На старом сапожнике фартук с карманами для инструментов, но он забывал вставлять их обратно – клал рядом, а потом терял, погребая под ворохом обуви. Матерясь, принимался искать то шило с крючком, то клещи с длинными искривленными губками (такими можно зубы драть!), то молоток.

Время от времени сапожник поднимал голову и настоятельно просил своих милых женщин кричать не слишком громко, иначе ему придется принять к обеим меры… э-э-э… нетрадиционного сексуального характера. Женщины, прекратив взаимные упреки, тут же откликались и убедительно просили его не вмешиваться, а иначе тот сам будет наказан – нетрадиционно и сексуально, да еще и предметом, предназначенным для иных целей.

Пока сапожник приколачивал мой каблук, пришлось стоять, опираясь на косяк, потому что табурета для посетителей или лавочки предусмотрено не было.

Каблук сапожник приколотил качественно, за работу взял немного – один алтын, но еще раз являться в эту мастерскую – боже упаси! Если хозяин дома и его женщины перейдут к делу, в разборки вступать не стану, разнимать – тем паче, сразу сбегу. Но удирать в одном сапоге по снегу не слишком удобно.

Сейчас я стоял перед входом в иную сапожную мастерскую – двухэтажное здание, где второй, деревянный, этаж, жилой, а первый как раз и был отведен под продажу, ремонт и изготовление обуви. На Воскресенском проспекте именно так – на первом этаже мастерская или лавка, а на втором апартаменты хозяина и его семьи. Я бы назвал это заведение ателье, но в Череповце такое слово пока применялась лишь для фотосалона господина Новикова. Так что пусть будет «Сапожная мастерская Пятибратова».

Леонтий Васильевич Пятибратов, казначей тюремного благотворительного общества, продолжил дело предков – сапожников, проживавших здесь с тех времен, когда Подмонастырскую слободу, села Никольское и Федосьево обратили в город. Возможно, что жили они тут и раньше, но Пятибратов не очень интересовался собственной родословной, равно как и тем, чтобы влиться в ряды купечества. Его вполне устраивал статус череповецкого мещанина. Что ж, у каждого своя гордость. Вон, Иван Андреевич Милютин не хочет становиться потомственным дворянином, хотя у него имеются такие возможности. Еще кто-то был, покруче нашего Милютина, гордившийся тем, что он принадлежит к купеческому сословию. Да, московский городской голова Николай Алексеев – инициатор создания в Москве водопровода и канализации, а еще основатель знаменитой психиатрической больницы, прославленной в песне Владимира Семеновича. Но масштабы Москвы и Череповца, как мы понимаем, несопоставимы.

Пятибратов начинал подмастерьем у отца, а теперь вон, имеет мастерскую да еще и магазин.

Толкнув дверь, с удивлением прислушался к звону колокольчика. А что, здесь их тоже цепляют?

Только вошел, как ко мне подскочил старший приказчик, одетый в европейский костюм, с неизменным – чего изволите?

Вот этого, надо сказать, я и в своем мире не очень любил. Вошел, надо бы осмотреться, а тебе сразу в нос – вам помочь? Другой вариант – если тебе понадобился продавец-консультант, а его отчего-то нет.

Не отвечая на вопрос, огляделся. Прямо – широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, в жилую часть дома. Слева – обувной магазин с полками, заполненными товаром. Справа, судя по звукам, доносившимся из-за закрытых дверей, – мастерская. А вон там имеется закуточек, прикрытый бархатной шторой, где с клиента мерку снимают.

Теперь, оценив обстановку, сказал:

– А изволю я, братец, твоего хозяина увидеть.

– Прошу прощения, сударь, невозможно-с, – поклонился приказчик. – Господин Пятибратов очень занят. Думаю, мы и без хозяина сможем помочь. Вам что – готовую обувь подобрать? Или на заказ станете делать?

– Голубчик, я не за обувью, мне ваш хозяин нужен… – принялся я объяснять, но приказчик меня тут же перебил:

– Сударь, еще раз прошу прощения, но Леонтий Васильевич занят. Он не любит, если его в этот момент отвлекают…

Не выдержав, я рявкнул:

– Ты мне сказать-то дашь или нет?!

От моего рыканья приказчик остолбенел и втянул голову в плечи. Заметил краешком глаза, что слегка обалдел и второй приказчик, стоявший около полок с мужской обувью, а еще в позе оловянного солдатика замерла девушка в темно-коричневом платье, расположившаяся у женского отдела.

А Пятибратов-то молодец. Ни у кого из прочих торговцев пока не видел женщину в качестве продавщицы. Обувь женщинам подбирают мужчины, что они смыслят?

– Передай хозяину, что пришел титулярный советник Чернавский – его коллега из Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах.

Ишь, оказывается, в экстренной ситуации я даже полное название благотворительного общества могу вспомнить.

– Виноват, ваше благородие, так бы сразу и сказали, что вы судебный следователь… – забормотал приказчик, но теперь уже я его перебил:

– А ты мне дал возможность сказать? Затараторил – хозяин занят, хозяин занят. Ты вначале выслушай, потом говори. – Слегка смягчившись, сказал: – Леонтию Васильевичу передай, что я надолго его от дел не оторву. Займу минут пять, от силы пятнадцать его драгоценного времени. Мне только спросить… Если не сможет, пусть скажет, когда в окружной суд подойдет, я его там подожду. Скажем, завтра, часиков в девять ему должно быть удобно. Подожди, – остановил я приказчика, уже принявшего низкий старт. – Чем таким важным хозяин занят?

Подумалось – может, хозяин обувного ателье вымачивает сейчас шкуры в каком-нибудь химическом растворе и время у него строго регламентировано? Типа – в растворе дубовой коры двадцать минут, а в настое формальдегида натрия – ровно семь. Недодержать нельзя и передержать плохо. Мне-то откуда знать – сапожники сами кожу выделывают или готовую получают?

– Леонтий Васильевич самолично выкройки делает, сам кожи режет, – заговорщически сообщил приказчик.

– Тогда ладно, беги за хозяином, – успокоился я. Технологический процесс не нарушу, а небольшой перерыв сделать полезно.

– Семен, ты за старшего, – крикнул старший приказчик продавцу. – Зойка, ты почему господину Чернавскому стульчик не принесла?

Старший приказчик отчего-то не пошел направо, а выскочил вон из магазина.

– Куда это он? – удивился я.

Девушка-продавщица, подошедшая с плетеным стульчиком, пояснила:

– Леонтий Васильевич в большой мастерской, где сапоги тачают. – Поставив стул в уголке, чтобы я не мешал потенциальным покупателям, любезно предложила: – Присаживайтесь, господин Чернавский.

– Благодарю, – поблагодарил я продавщицу. Усевшись, хмыкнул: – Я и не знал, что у Леонтия Васильевича две мастерские.

– У него их четыре, – сообщила Зоя. – Здесь у нас маленькая, для клиентов, которые обувь заказывают, а остальные – для оптовой продажи.

Вот оно как. А я и не знал. Вон, человек выпускает обувь в промышленном масштабе, а до сих пор предпочитает лично раскраивать кожу. Или у него попросту хобби такое?

– Господин Чернавский, не желаете чаю? – поинтересовалась вдруг Зоя. Увидев мой удивленный взгляд, пояснила: – У нас так принято – если муж приведет жену обувь выбирать или мерку снимать, мы ему стульчик предлагаем и чай, чтобы он не скучал.

– Однако, – покачал я головой, потом спросил: – И что, часто мужья на чай соглашаются?

– Пока ни разу, – лукаво посмотрела на меня Зоя. – Понимают, что, пока самовар закипает, их жены или дочери все померить успеют.

Разумно. Здесь важно даже не чаю напиться, а услышать предложение. Как говорится – мелочь, а приятно. Авось такой клиент и сам еще раз придет, и другим порекомендует.

Я хотел позадавать еще каких-нибудь вопросов, но нашу содержательную беседу прервал продавец:

– Ваше благородие, прощения просим… Зойка, к нам покупательницы идут. Будь наготове.

Пока не раздался противный звон колокольчика на двери, успел посоветовать:

– Ребята, как клиент вам могу сказать – не подбегайте к покупателю сразу. Подождите, дайте немножко времени, чтобы он обвыкся, приценился. Поверьте – чрезмерная навязчивость пугает. И вашему старшему скажите, чтобы сразу на пороге на клиента не налетал.

В магазин явились сразу две дамы. Кажется, я их даже где-то и видел – не то в церкви, не то еще где-то. На всякий случай оторвал задницу от стула, снял фуражку, обозначил поклон.

Они тоже изобразили что-то вроде книксена, но коли женщины собираются купить что-то – им не до пустяков вроде встречи с малознакомыми людьми.

Но тут как раз появился слегка замерзший приказчик, а вместе с ним и хозяин.

Господин Пятибратов был одет не в обычный свой костюм-тройку, как я привык его видеть, а в рабочую блузу, перехваченную поясом, и широкие штаны. И что характерно – он тоже был без сапог, а в валенках, подшитых кожей.

– Леонтий Васильевич, здравствуйте, – приветливо улыбнулся я, протягивая руку.

Пятибратов, хотя и старше меня по возрасту, но опять-таки имеется тонкость. Я, по своему происхождению и положению государственного служащего немаленького (для этих мест) ранга, должен первым протянуть руку обыкновенному мещанину, пусть он и владелец магазина и четырех обувных мастерских.

– Иван Александрович, а рука-то у меня грязная! – весело сообщил мне Пятибратов, демонстрируя ладони. И впрямь, они у него в чем-то жирном, да еще и грязном. Еще обратил внимание на то, на что раньше не обращал: ладони у казначея Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах были в шрамах, кое-где эти шрамы напоминали татуировку – видимо, от дратвы и красителей.

– Стало быть, вместе и пойдем мыть, – решил я. Не убирать же руку, если я ее уже протянул?

– Нет-нет, – отшатнулся Пятибратов. – Пойдемте наверх, – кивнул он на лестницу, – я там и руки помою, и переоденусь.

Руку пришлось опустить, а потом, ступая по лестнице вслед за стремительным шагом хозяина, я сказал:

– Леонтий Васильевич, я к вам совсем ненадолго. Отвлеку вас ненадолечко, тогда зачем переодеваться и руки мыть?

– Нет уж, Иван Александрович, если уж в гости явился судебный следователь, то его обязательно нужно накормить обедом. Время-то почти обеденное. А вдруг вы на меня за что-то сердитесь? А так, глядишь, пообедаете да подобреете.

Обеденное время – понятие относительное. По моему расписанию обед должен начаться через два часа. Но если Пятибратов встает, как моя юная кухарка, в четыре утра, то и обедать он садится пораньше.

Пятибратов мне нравился все больше и больше. На заседаниях нашего Тюремного благотворительного комитета он был сух и весьма деловит. А здесь, в домашних условиях, и шутки шутит, да еще и кормить меня собирается.

– Нет, от обеда я откажусь. У меня нынче кухарка новая, очень строгая, если на обед не явлюсь, будет беда.

– Строгая кухарка – это прекрасно! С такими лучше не ссориться. Но есть выход – пообедаете два раза.

И как после такого отказываться?

Леонтий Васильевич умылся, переоделся, и в ожидании обеда мы с ним расположились в кабинете. Перед тем как приступить к разговору, я вздохнул:

– Завидую людям, которые что-то умеют делать руками.

– Привычка, – хмыкнул Пятибратов. – Можно сказать, что я родился с колодкой в руках.

– И с шилом… – невинно дополнил я, ни на что не намекая.

– И с шилом, – согласился Пятибратов. Усмехнувшись, сказал: – Вам-то зачем сапоги шить?

– Необязательно сапоги, – хмыкнул я. – Можно еще и башмаки, туфельки женские. Если, предположим, меня из следователей выгонят – стал бы заплатки ставить, а в крайнем случае – валенки бы подшивал. А так только грядки умею вскапывать – картошку сумею посадить, лук да кабачки какие-нибудь.

Пятибратов смотрел на меня недоверчиво – дескать, какие грядки, господин вице-губернаторский сынок?

– Леонтий Васильевич, я к вам вообще-то по делу. Не подскажете, имеются ли в графе доходы Череповецкой окружной тюрьмы какие-нибудь изделия народных промыслов?

– Изделия народных промыслов? – удивленно вскинул взгляд казначей.

Я вытащил из внутреннего кармана глиняную игрушку, завернутую в бумагу, развернул и передал Пятибратову.

– Вот, вроде этого.

– Нет, среди графы доходов ничего подобного не значится, – покачал головой Пятибратов. – Если хотите, я достану бумаги, они у меня здесь. Там прописаны и расходы, и доходы.

– Нет, не нужно.

Я и сам помню, что, согласно штатному расписанию, в Череповецкой окружной тюрьме может содержаться 200 мужчин и 20 женщин. Казна отпускает на содержание 9 тысяч с небольшим, расходы же составляют 11–12 тысяч, а дефицит объяснялся дополнительными расходами на дрова и керосин и ликвидировался за счет дополнительных средств продажей овощей со своего огорода – около 300 рублей, а все остальное за счет добровольных пожертвований.

Взяв из рук Пятибратова игрушку, сказал:

– Прежде чем начать расследование, я должен был убедиться – не пропустил ли чего-нибудь? А вдруг в окружной тюрьме появилась своя мастерская по производству глиняных игрушек, посуды? Умный человек (не стану говорить, кто именно!) оценил такую игрушку в пятьдесят копеек.

– Не меньше, – кивнул Пятибратов. – У меня сын маленький, я бы и рубль отдал, не пожалел.

– Значит, если мои подозрения подтвердятся, и в тюрьме имеется мастерская, встанет вопрос: а почему члены благотворительного комитета, в состав которого входит и предводитель дворянства, и городской голова, – об этом не знают? Допустим, в месяц в тюрьме изготавливают сто игрушек. Доход составит, по самым скромным подсчетам, пятьдесят рублей. Сколько останется в прибыль? Не знаю, сколько там расходы?

– Расходы, скорее всего, небольшие, – заметил Пятибратов. – Глина, вода. Что еще нужно? Жалованье арестантам платить не нужно. Печь и дрова. Печь тоже сложат арестанты, а вот с дровами сложнее.

– Так дрова-то казенные, – хмыкнул я. – Вот он откуда, перерасход дров. Да и керосин нужен, чтобы такую роспись делать. Со ста штук, получается, сорок рублей прибыль. А если не сто, а больше? Надо с гончарами посоветоваться – сколько игрушек можно в день сделать. Думаю, штук десять. А если еще гончарный круг поставить? Конечно, купцам по пятьдесят копеек не отдать, возьмут за тридцать…

– Возьмут и за сорок, если в Питер везти, – хмыкнул Леонтий Васильевич.

– Все равно – при минимальных вложениях неплохой навар.

– Ух ты, мне бы так! – вздохнул хозяин сапожной мастерской. – А то и за кожу плати, и за дратву, и за красители, да еще и жалованье мастерам с подмастерьями вынь да положь, и налоги нужно отдать. Так и инструменты ломаются, а чинить, новые покупать – тоже траты. Недавно машину купил, чтобы подошвы для сапог не вручную нарезать, а штамповать, – две тысячи рублей отдал. Если на вложенный рубль заработаю рубль и тридцать копеек – счастье!

– Но это мне еще доказывать нужно. Пока не знаю, с какой стороны зацепиться. Может так статься, что я вообще ерундой занимаюсь, и в реальности никакой мастерской в тюрьме нет. Если честно – буду доволен, если мои подозрения пустыми окажутся. Но пока, кроме вас, об этом никто не знает.

– Не беспокойтесь, Иван Александрович, молчать умею, – усмехнулся наш казначей. – Но я бы посоветовал с Иваном Андреевичем поговорить. Городской голова здесь тоже заинтересованное лицо – как-никак он почти весь дефицит тюремной казны покрывает, ежегодно по две тысячи рублей вносит. Но это, я вас попрошу, тоже в тайне держите. У меня в ведомости эти взносы как анонимные значатся.

Интересно. А ведь Милютин, помимо этих средств, жертвует еще и на образование, и на библиотеку.

– Думал об этом, – кивнул я. – Но рано. Я даже пока к исправнику не рискну обратиться. Василий Яковлевич – человек честный и директора тюрьмы – или чья там затея? – покрывать не станет. Мне нужно убедиться, что в тюрьме имеется мастерская. И с обыском нет оснований идти. Можно, конечно, приехать, принюхаться – не пахнет ли обожженной глиной, не греется ли печь… А самое лучшее – если бы не я проявил инициативу, а кто-то из членов нашего благотворительного комитета с докладом на заседании выступил или жалобу подал.

– А вот здесь, Иван Александрович, попробую вам помочь. Только давайте-ка к столу, вон – супруга уже зовет.