– Чай будете пить? – задал исправник традиционный вопрос.

Почему не попить чайку с хорошим человеком, да еще с холода? И чай у исправника неплох. Крепкий, ароматный. Не то сорт какой-то особый, без добавлений сена, не то новый канцелярист заваривать умеет.

В ожидании занялись бумагами. Абрютин читал что-то свое – верно, донесения подчиненных, а я просматривал сводку о происшествиях и преступлениях. Сначала губернские новости. Что там в пределах Новгородчины? Ну вот, опять «клюквенники» засветились.

В городе Боровичи из храма Рождества Иоанна Предтечи неизвестные похитили священные сосуды – золотые на 10 фунтов, серебряные на 25; из храма Покрова на Мологе в Русском Пестове Устюженского уезда[12] улов был скромнее – золото на 3 фунта, серебра на 6.

Оба раза злоумышленники подгадали, чтобы в храме никого не было. Примет нет, установлено только, что подъехали на санях. Ну это и устанавливать не нужно.

Про город Боровичи только слышал (реклама мебели!), а в Пестове был недавно – там почтовая станция. Выходил, ноги размял. Достопримечательности особо не рассматривал. Кажется, была какая-то церковь. Кстати, если имеется храм, то почему Пестово деревня, а не село?

Вместе с Валдаем уже третий случай. Боюсь, «клюквенники» на этом не успокоятся. Так дело пойдет, то и до нас доберутся.

У нас из происшествий только смерть господина Сомова, но она, по сути, раскрыта. Еще пожар – в деревне сгорел дом какой-то вдовы, но все живы. Краж, грабежей и изнасилований нет, так и слава богу.

Наконец-то принесли чай. Можно оторваться от бумаг и просто поговорить.

– Слышал, ваша хозяйка насовсем съезжает? – спросил Абрютин.

– Ага, – кивнул я. – До весны остаюсь в ее доме, потом стану новую квартиру искать, побольше. Кстати, у вас нет на примете кухарки? Она бы мне и сейчас нужна, да и потом пригодится.

Абрютин только руками развел. Знаю, что у него супруга сама готовит и убирает, а на тяжелые работы, вроде колки дров, нанимают кого-нибудь из мещан.

– Надо молоденькую брать, – посоветовал исправник, потом хмыкнул. – Но коли совсем молоденькую – так не умеет ничего, а в возраст войдет, стряпать научится – так через год-два замуж выскочит, детей примется рожать.

Наталья Никифоровна в письме тоже советовала брать молоденькую. Ну да, щи да кашу сварит, а что еще? Еще бы и пироги неплохо, да я бы и от блинов не отказался. Но где взять-то?

Спрашивается, откуда брались кухарки в художественных произведениях? Но там действие происходило в крупных городах. Все-таки в Москве или Санкт-Петербурге предложений рабочей силы больше, чем у нас. И наши девки и бабы едут за лучшей долей, и чухонок хватает.

А у нас? Крестьянскую девчонку лет десяти-двенадцати в няньки нанять – без проблем, но мне кухарка нужна.

– Забыл вас поздравить, – усмехнулся Василий Яковлевич. – От всей, так сказать, души и от всего сердца. Жених!

– Заранее приглашаю вас с супругой на свадьбу. Официальное извещение будет позже, когда с датой и местом определимся.

– И я, и жена сочтем за честь, – слегка поклонился Абрютин. – Если в Череповце – всенепременно будем, но если в Новгороде…

Василий Яковлевич не договорил, но и так понятно. Новгород у всех под большим вопросом, а Петербург – тем более. Хотя мое дело пригласить, а уж как там отреагируют друзья и родственники – их дело. Как говорил мой друг-грузин, приглашая на свадьбу в Грузию: «Я приглашаю, а уж как ты приедешь – твои проблемы». Впрочем, Абрютин как раз в Санкт-Петербург может поехать. Будет повод побывать в столице, наверняка каких-нибудь однополчан встретит. Он, кажется, в Гатчине служил.

– Про помолвку вам Виктория Львовна сообщила?

– Эх, кто об этом только ни сообщал?! – махнул рукой исправник. – Такое событие! О нем в городе еще лет десять помнить будут, а то и дольше. Если бы не смерть предводителя дворянства, о вашей помолвке судачили бы на каждом углу. А так из-за гибели Николая Сергеевича ваше… скажем так, не совсем обычное предложение руки и сердца любимой перестало быть самой важной новостью. Но, уверен, про смерть господина Сомова забудут, а вот ваше необычное предложение помнить станут еще лет десять.

Что ж, город я в очередной раз повеселил. Но самое забавное, что никто не зудел о погубленной репутации Леночки. Какая, к лешему, погубленная репутация, если барышня поцеловалась со своим женихом, да еще и колечко обручальное получила? Вот если помолвка расстроится, тогда да. Но все бывает. Бывало, что из-под венца невеста к другому сбегала.

– Надеюсь, вы не сердитесь на мою свояченицу? – озабоченно поинтересовался Абрютин. – Виктория рассказала, что ей пришлось вас выгонять.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Напротив, огромное ей спасибо, что заступилась за Леночку. Если бы не сестра вашей супруги, мою невесту отстранили бы от занятий на три недели, а потом пришлось бы нагонять. Кстати, Виктория Львовна никакого наказания не понесет?

– Наверное, лишат половины наградных, – вздохнул Абрютин. – Все-таки случай неординарный. Воспитаннице сделали предложение прямо в стенах гимназии, но отвечать за нее должна классная дама.

– А сколь велики наградные? – встревожился я. – Я вообще не знаю – сколько жалованья получают преподаватели.

– Те, у кого классный чин, как у нас с вами, то неплохое. У надворного советника тысяча двести в год, у коллежского советника еще выше. У кого чина нет, те меньше. Жалованье Виктории – триста шестьдесят рублей в год. С наградными – четыреста.

Сделав мысленное усилие, поделил годовое жалованье на двенадцать, получил двадцать пять. Не так чтобы совсем плохо, но негусто. Если собственный дом или казенная квартира – так еще ничего, а коли снимать, то хуже. Половину наградных я найду. Да что там – и сорок рублей отдам, тем более что Литтенбрант вернул часть долга.

– Если я компенсирую Виктории Львовне лишение премии, она обидится?

– Как вы сказала? Лишение премии? Забавно звучит…

Ага, опять неологизм ввернул. Или анахронизм?

– Это я так… Наградные – вроде как премия.

– Если желаете – спрошу. Но думаю, что не стоит ничего предлагать. Откажется. Виктория – женщина гордая, к тому же искренне считает, что это ее вина. Мол, если бы она провела воспитательную работу с Еленой Бравлиной, то барышня проявила бы бо́льшую твердость, да и Чернавского нужно было сразу гнать в шею.

– Н-ну теперь-то чего переживать? – протянул я.

– А на будущее? Думаете, кроме вас женихов в гимназии не появится? Дурной пример заразителен, – усмехнулся Абрютин. – Гимназистки словно ошалели. Каждая мечтает, чтобы жених прямо в гимназии предложение сделал. Мол – так романтично!

Мы еще немного повздыхали, потом перешли к делам. Все-таки вдруг у полиции имеется какая-то зацепка? Сомов и гувернантка? Зачем Сомову и его сыну так подставлять какую-то гувернантку? В чем смысл?

Василий Яковлевич ничем порадовать не смог. Он даже канцеляриста не стал вызывать, чтобы тот покопался в бумагах, а сразу сообщил, что экс-гувернантка ни в чем подозрительном не была замечена. По крайней мере, полиция об этом не знает.

– А что с самим Сомовым? – поинтересовался я. – Не было ли какого-нибудь скандала? С ним, с его близкими?

– Совсем ничего, – покачал головой Абрютин. – Я ведь уже приказал проверить. Знаю, что вы любите копаться в прошлом. Увы. Ни с ним, ни с его родственниками никаких происшествий или курьезов. Насколько он был хорош как предводитель дворянства, тут уж не мне судить. О том, что у покойного Николая Сергеевича имелась слабость, – про это все знали. Но кто без слабостей? Если только вы, так и то… То трактир разнесете, то гимназистке на уроке предложение сделаете. Но вы романтик. Что с романтика взять?

Я слегка возмутился.

– Василий Яковлевич, напраслину на меня не возводите. Трактир стоит, а предложение я на перемене делал, уроков не срывал. А вы сами-то не романтик?

– Какой из меня романтик, – усмехнулся Абрютин. – Я человек земной, даже приземленный. Правда… – сделал Василий Яковлевич паузу, – жену свою украл.

– Вот это да! – восхитился я. – Расскажите. Жуть как интересно!

– Я еще подпоручиком был, когда с Верочкой встретился. Но ее родители дочку за меня замуж выдавать не хотели. Не то чтобы вообще не хотели, предлагали попозже, когда я на ноги встану. И жалованье скудное, война на носу – это как раз в то время было, когда сербы и черногорцы против турок воевать начали. Понятно, что и мы в стороне не останемся. Вот пришлось невесту воровать, тайком венчаться. Скандал, разумеется, да и родители наши очень обиделись. Я едва из полка не вылетел. Мне даже звание поручика почти на год задержали. Потом я с турками воевать ушел, Верочка с ребенком в Череповец переехала, к Виктории. Свояченица моя как раз в гимназии место получила, квартиру казенную. Родители посердились да перестали. На людях-то не выказывали, но дочке втихую деньгами помогали. Война закончилась, Виктория написала, что в Череповце вакансия в полиции открылась – помощник исправника. А меня в одной… э-э… переделке крепенько приложило, спина болеть стала, с ногами тоже беда. Понятно, военной карьере конец. Подумал-подумал да и в отставку подал. Титулярного советника при переводе на гражданскую службу получил, через год на исправника поставили. Я теперь надворный советник, а в армии хорошо, если бы капитаном был. Но и то…

– Однако, Василий Яковлевич! – покрутил я головой. – О вашей жизни можно роман написать!

– Иван Александрович, а почему только обо мне? – хмыкнул исправник. – У нас кого ни возьми – о любом можно роман написать.

Вот здесь он прав. Разве о жизни Натальи Никифоровны нельзя роман написать? А помощник пристава Егорушкин?

Я-то думал, что череповецкий исправник правильный человек, а он, оказывается, жену украл! Молодец.

Еще немного призадумался о возрасте исправника. Раньше считал, что Василию Яковлевичу уже за сорок. А ему, выходит, тридцать – тридцать два? Получается, мой ровесник? В том смысле, что ровесник не этого меня, а того, из «прошлобудущего». Можно как-нибудь выпить на брудершафт, на ты перейти. Но лучше – просто на ты, без поцелуев.

– Иван Александрович, есть тут одно дело, – сказал Абрютин. – Но прежде чем ход давать, с вами хотел посоветоваться.

– Заинтригован.

И на самом деле, о чем желает посоветоваться со мной исправник? Как ни крути, Василий Яковлевич в нашем городе второе лицо после предводителя дворянства. Понимаю, что реально первым является городской голова, но это по уровню влияния и богатства. Но в официальных адрес-календарях исправник упоминается сразу после предводителя. С учетом того, что место «главного дворянина» нынче вакантно, так и первое.

– Под Рождество, уже после того, как вы в Новгород уехали, жалоба к нам поступила, – сообщил Василий Яковлевич. – Никита Томилин – приказчик московского купца Смолина – заявил, что у него во время ярмарки тридцать перочинных ножей украли. Стоимость ножичка от одного рубля до двух с половиной.

Перочинный нож за два с половиной рубля? Не дороговато ли? Кто-то из городовых говорил, что новая шашка ему обошлась в два рубля.

– А что за ножи? – заинтересовался я.

Абрютин вытащил из-под стола нечто вроде небольшого комода с четырьмя отделениями.

– Вот, полюбуйтесь красота какая!

Я принялся выдвигать ящики, рассматривая разнообразные перочинные ножи. Ишь ты! Тут тебе и с одним лезвием, и с двумя, и такие, что имели лезвие с вилкой. А внизу – «раскладухи», в которых по два лезвия, штопор, вилка.

Лезвия из стали, рукоять из натуральной кости (ну да, разве уже есть «ненатуральная»?) с инкрустацией янтарем или перламутром.

За такой ножичек любой реалист не то что деньги, но и фуражку отдаст вместе с учебниками.

Да я бы и сам такой приобрел. В той жизни у меня имелся швейцарский нож, произведенный в Китае: два лезвия, пилочка, две отвертки (плоская и крестовая), открывалка, штопор и ножницы. В дороге иной раз такая штука бывает крайне необходима – хоть колбаски порезать, хоть произвести мелкий ремонт.

Василий Яковлевич продолжал:

– Смолин – купец начинающий, только-только магазин на Москве открыл, но хочет свой товар и в провинции продавать. Про наши ярмарки знает – про них во всех газетах пишут, а для начала Томилина к нам отправил, чтобы тот товар лицом показал. Дескать, кому понравится, можно оптом в его магазине заказывать. Сундучок с образцами дал, чтобы покупатели товар посмотрели. У приказчика с собой восемь штук было.

– Презентационные экземпляры, – ляпнул я и тут же постарался исправиться. – Презентация – представление товара.

– Вот-вот, – кивнул Абрютин. – Томилин из одного ящика все ножи раздал забесплатно, чтобы мелких торговцев – и наших, и прочих – заинтересовать. Шесть ящичков целиком отдал – два под реализацию, потому что торговцы попались недоверчивые, вначале хотят посмотреть, как товар расходиться станет, а уже потом решать – закупать или нет; еще четыре сразу купили, целиком, сказали, мол, закажут еще – купцы толковые, поняли, что товар ходовой и прибыль можно получить, особенно если оптом взять. А вот куда восьмой делся – он не знает. У него своего ларька или киоска на ярмарке не было, ящички в гостинице оставлял, а потом брал по одному и ходил, товар предлагал.

– Я так думаю, что наши купцы прикинут, что к чему, да и пошлют московского купца подальше. Узнают, на каком заводе ножички делают, напрямую брать станут, дешевле, – усмехнулся я. Спохватившись, принялся извиняться: – Василий Яковлевич, прошу прощения, перебил. Это я так, вслух думаю…

– Скорее всего, так и будет, – кивнул Абрютин. – Столичные купцы, особенно молодые, думают, что в провинции дураки живут.

– Зато вы кражу раскрыли, – кивнул я на сундучок.

– Никакой мы кражи не раскрывали, – усмехнулся Абрютин. – Разумеется, жалобу приняли, но сами понимаете…

Конечно, понимаю. Кто знает, что с презентационным сундучком случилось? Может, приказчик его сам забыл или продал, а теперь ищет «отмазку» перед хозяином? Найдутся ножички – ладно, а нет, то никто и искать не станет.

– В общем, жалобу приняли, под сукно положили, – продолжил исправник. – А сегодня с самого утра купец Тугулуков прибежал. Он лавку держит, где всякие товары для охотников и рыболовов. И не к городовому или приставу явился, а ко мне. Я бы его, разумеется, не принял, но он передо мной сундучком трясет. Думаю – дай-ка поговорю с человеком, не убудет.

Василий Яковлевич сделал паузу, посмотрел на меня и опять улыбнулся. Эх, как я не люблю этих театральных пауз. Другое дело, что сам иной раз изображаю «мхатовца», поэтому придется терпеть.

– Поведал мне Тугулуков, что сундучок предложил ему некий чиновник, запросил сто пятьдесят рублей. Купец подумал да и заплатил. Вещица красивая – можно даже в витрине выставить, покупателей привлекать. Знаете, как фамилия чиновника, который перочинные ножи продал?

Я только плечами пожал. Кандидат у меня лишь один. Но Виноградов не такой дурак, чтобы опять использовать фамилию Фиников. Наверное, назвался каким-нибудь Гераклитовым или Амфитеатровым.

– Так вот, Иван Александрович, фамилия чиновника – Чернавский. Такая в приходной книге обозначена.

– ?!

– Вот-вот… Впору вас арестовывать да в кутузку определять. Правда, описание Чернавского, который сундучок сдал, с вашим не совпадает.

– Я там невысокого роста, полноватый, а возраст – за сорок, – догадался я.

– Именно так. Еще на вас шинель старая, фуражка потертая. Знаете, кто купцу подсказал, что это не вы? Нет? Его собственная дочка. У Тугулукова дочь в гимназии учится, только не в седьмом классе, как ваша невеста, а в шестом. Папаша, после того как сундучок купил, домой пришел, смеялся, мол, с чего это семиклассница за старого хрыча замуж выходить собралась? Чернавский – он же невзрачный, бедный, шинель старая. Неужели молодая красавица, да еще дочь статского советника, кого получше не могла найти? А дочка ему: «Папенька, да ты что? Иван Чернавский – молодой и красивый. Ростом высокий, да и шинель новенькая. Стал бы сын вице-губернатора сундучки продавать? Он Ленке Бравлиной не только колечко подарил, но браслетик золотой, сережки. Браслетик не меньше двухсот рублей стоит, сережки за пятьдесят. А колечко вообще триста! Вот тут купец, с его слов, за…л. Он вас в лицо не знает, и про то, что Чернавский – сын вице-губернатора, тоже не знал. Ему это и ни к чему. У него лавки по всему краю, дома наездами бывает. Даже на последней ярмарке не был. Но зачем же ему сундучок продали, да еще сыном вице-губернатора назвались? Говорит, всю ночь не спал, а утром в лавку, сундучок схватил – и ко мне.

– Шестиклассница молодец, – похвалил я дочь Тугулукова. – Золотишко четко оценила. Я только у сережек цену знаю, потому что сам покупал.

– Так купеческие дочери сызмальства в лавках, при товаре, – хохотнул Абрютин. Потом, став серьезным, спросил: – И что станем с господином Виноградовым делать? Или вы его опять пожалеете?

– Один раз человека пожалеть можно, второй раз нельзя. Сундучок потерпевший в сто рублей оценил, значит, дело для мирового судьи. Тут вам и следователь не нужен.