Федышинский приехал на место преступления позже, чем я. Мне-то полегче – я еще бодрствовал, когда за мной пришли, а Михаил Терентьевич уже спал. Впрочем, господину доктору делать нечего – только констатировать факт смерти. Причина и так ясна – предводитель Череповецкого дворянства господин Сомов убит выстрелом в голову. Во лбу сравнительно небольшая дыра – с копеечную монету, зато затылок разворочен основательно, а ошметки крови и мозгов разбрызганы по стене, испортив картину, на которой изображен какой-то пейзаж и ветряная мельница.

Николай Сергеевич сидел в кресле с открытыми, словно бы изумленными, глазами. Удивительно, но кроме багрового круга, лицо чистое, кровью не испачкано. А, ну да. Стреляли с близкого расстояния, заряд пороха убойный, мозги высадило сразу, они вылетели, не успев ничего испачкать, кроме стенки.

Пока доктор осматривал мертвеца, я принялся составлять судебно-медицинский акт. Подумал – стоит ли вписывать, что под столом стоит одна пустая бутылка, а на столе еще одна, наполовину полная, и пустой стакан. Никаких объедков или грязной посуды Он что, пил не закусывая? Или слуги все прибрали до прихода полиции? Дворецкий обещал, что послезавтра барин «вылечится» и сможет явиться ко мне на допрос. Сомнительно. Но бутылки упомяну. Тоже, между прочим, симптом. Приличным людям положено переливать водку в графин.

– Иван Александрович, посоветуйте – к кому можно обратиться, чтобы похлопотать о вашем переводе? – хмыкнул доктор.

– И куда вы меня хотите перевести? – полюбопытствовал я.

– Куда-нибудь, где людей поменьше, – вздохнул отставной армейский лекарь. – Лучше бы на Аляску, но мы ее уже продали.

– И за что вы меня так не любите?

– А за что мне вас любить? От вас мне одно беспокойство. Я в Череповце семь лет, за все это время полиция вызывала меня четыре раза – либо самоубийство, либо естественная причина смерти. А с вашим приездом случился… Какой уже труп по счету? – озабоченно спросил доктор.

– Надо бы посчитать, но у меня с математикой плохо.

Делать мне нечего, как трупы считать. Тем более что двух покойников, из числа убитых Кошелевым, мы так и не нашли. Весной, как снег сойдет, земля оттает, опять поедем искать.

– Эх, господин Чернавский, как же хорошо было без вас, – продолжал ахать и вздыхать армейский лекарь. – И меня по ночам не будили, и убивали меньше.

– Михаил Терентьевич, а вы, часом, об этом уже не говорили? – полюбопытствовал я.

– Я? – изумился доктор. Пожав плечами, наморщил лоб, вспоминая, но вспомнить не мог. – Право слово, не помню. Может, и говорил, а может – нет. Но думал – это точно. Как только начинаю о вас думать, сразу лезут мысли – черт бы побрал этого Чернавского!

– Наверное, слишком громко думали, я и услышал. А вообще – закон жанра. Там, где появляется сыщик, обязательно происходит убийство, – сказал я. – Я сегодня у Сомова был, вот, пожалуйста – убили.

– Заключение когда прислать? – спросил Федышинский.

– Когда напишете, так и пришлете, не горит.

Странно. Когда нужно, доктор ворчит, тянет время, а тут сам спрашивает. А нынче мне судебное заключение не к спеху. Личность устанавливать не нужно, причину смерти тоже. И то, что стреляли с близкого расстояния, знаю. И время смерти известно – восемь часов вечера. Вот разве что… – Доктор, вы мне пулю не поможете вытащить? Скальпелем? Или зондом каким?

Доктор подошел к стене, присмотрелся к углублению, оставленному пулей, потыкал в нее чем-то острым и блестящим, покачал головой:

– Не вытащу. Дерево мягкое, пуля глубоко ушла. Если только высверливать или вырубать. Да и на кой она вам?

Тоже верно. Это я руководствуюсь правилами будущего, когда обязательно следует извлечь пулю и отправить ее криминалистам. А здесь эскулап прав – на кой она мне? Тем более орудие убийства не просто известно, а лежит в полицейском участке. И там же, только в камере, сидит подозреваемый. Вернее – подозреваемая. Любовь Кирилловна Зуева, сдавшаяся правосудию по доброй воле и сдавшая гладкоствольный пистолет армейского образца 1848 года. Сам не видел – городовой сказал, а исправник, примчавшийся на место убийства, подтвердил. На моей памяти Василий Яковлевич впервые лично приехал на место преступления. А как иначе? Все-таки убит не кто-то, а предводитель дворянства.

Надеюсь, городской голова и председатель земской управы сюда не явятся? Не исключено, что приедут. Они, разумеется, здесь не нужны, но так положено. Большой начальник лично выехал туда, а на кой – непонятно.

В каком-нибудь романе, чтобы вызвать читательский интерес, наверняка выяснилось бы, что пуля, поразившая жертву, не соответствует тому оружию, что было у подозреваемой. Но мы не «ро́маны тискаем», а работаем. И мы знаем, что из деформированного кусочка свинца мы дополнительной информации не получим. Ну и фиг с ней. Лучше не мудрствовать, а исходить из того, что пистолет, сданный экс-гувернанткой, и есть орудие убийства.

Ну что за фигня такая? По городу бегают барышни с пистолетами. Изымать, на хрен, все оружие, имеющееся у горожан, пусть они трижды музейные экспонаты. Понимаю, что Россия только и делает, что воюет, и участники боевых действий возвращаются домой с оружием на руках. Но ведь сумели же изъять оружие и после Гражданской, и после Великой Отечественной, а стволов у населения в сотни, если не в тысячу, раз больше было.

Дело вроде бы очень простое, но работы навалом. Надо допросить подозреваемую, вдову, чад и домочадцев. Еще подругу Любовь Кирилловны, с которой она по уезду каталась.

Но это уже не сегодня. Времени три часа ночи, у меня попросту не хватит здоровья. Да и семье убитого сейчас не до свидетельских показаний.

– Михаил Терентьевич, станете господина Сомова в морг забирать? – поинтересовался я.

– А к чему это? Причина смерти ясна. Могу, разумеется, сделать вскрытие, установить, что у покойного цирроз печени.

– У него был цирроз? – удивился я. Как это Федышинский умудрился определить?

– При его образе жизни вполне мог и быть, но мог и не быть. Но покойному уже все равно.

– Шутник вы, господин доктор, – заметил я.

– А в нашем деле без шуток нельзя – либо свихнешься, либо сопьешься. А господина Сомова оставим на попечение родственников. Пусть обмывают, гроб заказывают.

Любовь Кирилловна Зуева была далеко не красавицей. Крупный нос, близко посаженные глаза, одно плечо выше другого. Вот что действительно было красивым, так это каштановая коса толщиной в руку и длиной почти до пояса. И как она с волосами-то управляется? Мыть замучаешься.

– Любовь Кирилловна, вы не голодны? – поинтересовался я. – Если хотите – распоряжусь, чтобы принесли что-нибудь из кухмистерской. Или, на худой конец, булку с колбасой.

– Заботитесь? – усмехнулась бывшая гувернантка, а ныне подозреваемая в убийстве. – Чего ради?

– А вы во всем ждете какой-то подвох? – удивился я. Пожав плечами, сказал: – Извольте. Если моя подследственная умрет от голода, меня потом станут обвинять в том, что я в этом виноват. Дескать – пытался добиться нужных показаний, морил барышню голодом.

– Смешно.

– Вы спросили, я вам ответил, – хмыкнул я. Посмотрев на подследственную, сказал: – Если уж совсем откровенно, то надеялся, что на сытый желудок вы станете чуть-чуть откровеннее. Но коли вы не хотите есть, приступим к допросу.

– Подождите, господин следователь… Я правильно расслышала – Иван Александрович? Иван Александрович, если вам так нужна моя откровенность, то распорядитесь о чашке чая. Прошу прощения – не спала всю ночь.

Не спала она, видите ли, всю ночь. Сегодня ночью не спало много людей. Мы-то ладно, служивые люди, а каково сегодня было бодрствовать жене покойного и его сыну?

Я, худо-бедно, часа два вздремнул, потом, напившись чаю с горячими оладьями (Наталья Никифоровна – святая женщина!), отправился допрашивать подозреваемую.

Морализаторством – мол, как вы могли, теперь мальчишка, которого вы учили и воспитывали целых три года, стал сиротой, – заниматься не стану. Моя первая задача – наладить контакт с преступницей. Да, помню, что преступником можно назвать лишь после приговора суда, но так удобнее. С женщинами всегда сложнее налаживать контакт, чем с мужчинами.

Что ж, раз Зуева хочет чая – изладим.

– Еще – ужасно хочу помыться. Неделю с подругой мотались по уезду, за все это время ни разу не была в бане.

Я встал, открыл дверь допросной и подозвал дежурившего городового Яскунова.

– Дружище, будь добр, попроси у Антона Евлампиевича чашку чая для барышни. Видел, что у него самовар закипал. Еще, если у него есть, какой-нибудь калачик или сухарик.

– Слушаюсь, ваше благородие, – кивнул Яскунов и отправился к приставу.

Я же вернулся к столу. Усевшись, сказал:

– Чай я для вас заказал, но с мытьем придется подождать. В полицейском участке ни бани, ни ванной комнаты нет. После допроса я отправлю вас в окружную тюрьму, там и помоетесь.

– В тюрьме? – фыркнула экс-гувернантка.

– А что не так? Подследственных, поступающих в тюрьму, вначале ведут в баню. Вы женщина, да еще и дворянка, вам положена отдельная камера. А там чистое белье на постелях.

– А сменное белье? Полотенце?

– Вот насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга – Надежда, правильно? Она в курсе, что, совершив убийство Сомова, вы сразу пойдете в полицейский участок?

– Не в курсе, – покачала головой Любовь Кирилловна. – Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью – то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.

М-да… Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее – подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.

– Но хоть матушка-то подруги не знала? – с надеждой спросил я.

– Нет, Инна Матвеевна ни о чем не знала, – помотала головой экс-гувернантка.

– Слава богу. Иначе бы пришлось и старушку к суду привлекать.

Скрипнула дверь, и в допросной появился младший городовой с кружкой в руках и бумажным кульком.

– Антон Евлампиевич просил прощеньица попросить – ни чашек, ни стаканов нет, все разбито, только кружки. – Поставив на стол чай, положил кулек и предупредил: – Чай горячий, пусть госпожа Зуева пьет осторожно. А тутотка, в картузе – сушка. Она, правда, твердая, но если в чай бросить – размокнет.

Стаканов в полицейском участке нет. А из чего они водку пьют? Из кружек?

Бывшая гувернантка взяла кружку, прильнула губами к краю и едва не разлила чай.

– Горячо! – пожаловалась она. – Губы себе обожгла.

– А вы осторожно, – посоветовал я. – Сушки пока в чай макайте, грызите, авось кипяток и остынет.

Ложечку городовой не принес, макать сушки в чай пришлось прямо руками. Ничего, придется барышне привыкать.

Но кое-как, глоточками, Любовь Кирилловна стала пить чай. Отпив немного, спросила:

– Вы сказали, что Инну Матвеевну привлекать к суду не станете. Получается, что Наденьку вы к суду привлечете?

– Если рассуждать чисто формально, привлекать вашу подругу к суду буду не я, а прокурор, – принялся я рассуждать, поглядывая на подследственную и прикидывая – успею ли закрыть лицо руками, если она, скажем, кинет в меня кружку с кипятком. – Моя обязанность открыть в отношении вашей подруги уголовное дело за недонесение о готовящемся тяжком преступлении. Возможно, сообщи Надежда в полицию о ваших намерениях, это спасло бы жизнь вашему бывшему нанимателю.

Гувернантка кружкой в меня не бросила, обхватила ее ладонями и с горечью произнесла:

– Странная вещь – закон. Людей честных и благородных он наказывает, а на невинных, которые обращаются к нему за помощью, не обращает внимания.

– И тогда невинные – то есть невиновные – берут исполнение наказания в свои руки? Но не слишком ли суровое наказание? И не слишком ли быстро?

– Нет, господин следователь, не слишком, – твердо заявила Зуева. – Не знаю, знакома ли вам книга одного выдающегося политика, но там четко сказано – наказание должно осуществляться сразу.

Кого она мне цитирует? Политик, написавший книгу? Пуффендорф? Нет, Макиавелли.

– А еще он сказал: «С врагом можно бороться двумя способами: законом и силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю», – процитировал я. Потом попросил: – Тогда, будьте так любезны, поясните ваши мотивы. Пока просто расскажите, без записи в протокол допроса. И без цитат выдающихся людей. Своими словами. Почему вы решили убить господина Сомова?

– Иван Александрович, посмотрите на меня, – предложила Зуева.

– Посмотрел. И что?

– Меня можно назвать красавицей?

Признаться, я слегка стушевался. То, что Любовь Кирилловна не красавица, это понятно. С другой стороны – а что такое красота? Кому-то могла и понравиться.

– Писаной красавицей я вас не назову, но красота – понятие относительное.

– Не нужно витийствовать, – отмахнулась бывшая гувернантка. – Я некрасива, денег у меня нет, поэтому выйти замуж мне нереально. Все, что у меня есть, – это мое доброе имя и умение преподавать детям математику, русский язык. Еще французский. Ну, всего понемножку, чтобы ребенок смог поступить в гимназию. Я вынуждена работать, чтобы прокормить и себя, и свою мать. И что? Господин Сомов одним махом лишил меня и моего имени, и возможности зарабатывать деньги. Кому нужна гувернантка, которую выкинули из дома, словно нашкодившую кошку? Будь я виновна, это было бы оправданно. Но я ничего не крала! И что мне теперь делать? Идти к кому-нибудь в содержанки или на панель? Пошла бы, но не с моей рожей. Идти в прачки или в швеи? Нет, это не по мне.

– Любовь Кирилловна, допускаю – вы невиновны. Но все-таки – почему вы так поспешили? Ну, смотрите сами. Если судить по вашей жалобе, Сомов обвинил вас в краже второго января, четвертого вы обратились в окружной суд. Я получил задание шестого. Дважды пытался вас застать, но вы отсутствовали. Со слов матушки вашей подруги, вы искали работу.

– Да, искала. Но кто возьмет без рекомендаций? К тому же я изложила суть своей жалобы, что еще от меня требуется? Вам следовало допросить Николая Сергеевича Сомова, его прислугу. Что же еще?

– Любовь Кирилловна, – сказал я, стараясь не психануть. – Да, вы изложили суть свой жалобы, но у меня, как у следователя, сразу возникло очень много вопросов. Чтобы допрашивать Сомова, всех прочих, мне нужно было вначале разобраться с массой деталей.

– Какие детали вам нужны? Я все написала. А вы не приняли никаких мер.

Боже, дай мне терпения. Но если сейчас я начну нервничать, как моя подозреваемая, ничего хорошего не выйдет.

– Допустим, к Сомову я съездил, но поговорить мне с ним не удалось, – сказал я. – Со слов дворецкого – барин болен. Что за болезнь – тут и без доктора понятно. Как я мог о чем-то допрашивать невменяемого человека? Опять-таки – мне много неясно. Вы указали, что кольцо нашли в вашей постели. В постели – где именно?

– Я не знаю. Я вернулась с прогулки вместе с Ильей, отправила мальчика в детскую, сама пошла в свою комнату, а в коридоре ко мне подбежал Николай Сергеевич, начал кричать – мол, вы воровка, в вашей постели нашли кольцо. Я тоже стала на него кричать.

– То есть самого кольца вы даже не видели? Сомов вам его не показал?

– Нет. Он мне приказал собрать свои вещи и убираться. Мол – вызову полицию. Я ответила – хорошо, вызывайте. А он затолкал меня в мою комнату, вытащил мой чемодан и начал скидывать в него мои вещи. Их не так и много. Я не выдержала, оттолкнула Николая Сергеевича и стала сама собираться. Потребовала, чтобы он заплатил мне жалованье за два месяца, а так как ничего не воровала, должен дать мне рекомендации, а иначе я пойду жаловаться. Хозяин только захохотал. Мол – воровкам рекомендации? И жалованье? И кому, дескать, вы отправитесь жаловаться? Я забрала чемодан и ушла. А что мне было делать?

– Вы правильно поступили, что ушли, – кивнул я. – Жаль, что мы с вами не встретились до того, как вы решили взять на себя роль палача… Ладно, пусть экзекутора. Но если бы мы встретились, я задал бы вам такой вопрос: в каких отношениях вы с Сергеем Сомовым?

– Ни в каких, – пожала плечами барышня. – Как женщина я его не интересую. Для Сомова-младшего я только служанка, пусть мой статус выше, нежели у горничной его мачехи.

– А он вас как мужчина интересует?

– Тоже нет, – усмехнулась Зуева. – Сергей Николаевич – смазливый молодой мужчина, ему очень идет военная форма. Но судя по репликам, которые он отпускал за столом, – я, как гувернантка, допущена к барскому столу, – не очень умный человек. Мне нравятся не красивые мужчины, а умные. Отец Сергея Николаевича, хотя и был, как вы сказали, привержен болезни, но он гораздо умнее своего сына.

– Но все-таки постарайтесь вспомнить – не могли ли вы чем-то досадить Сомову-младшему?

– Тогда уж Сомову-второму, – уточнила Любовь Кирилловна. – Младший – это Илья Николаевич. Но не понимаю, при чем тут Сергей Сомов? Мы с ним не перемолвились ни единым словечком… Вот разве что…

Любовь Кирилловна словно о чем-то вспомнила, но сразу же покачала головой, будто отгоняя некое видение.

– И что же? – спросил я, едва не подпрыгнув от нетерпения.

Но Зуева ничего не добавила.

– Нет, это я так. Мы с ним не ссорились, даже не разговаривали. Когда Сомов-старший меня выгонял, его рядом не было. Почему вы о нем спрашиваете?

– Видите ли, если принять за основу, что вы невиновны, но ваш хозяин нашел в вашей постели некое кольцо, возникает вопрос – кто его туда сунул? Я поначалу грешил на вашего воспитанника – решил отомстить за какую-то обиду. Но если это не мальчик, то кто? Слуги? Допускаю. Вы кого-то обидели. Но опять вопрос – почему о кольце Сомову-старшему сообщил именно Сергей Николаевич? Предположим, поручик сам его и подкинул, чтобы скомпрометировать вас. Зачем ему это делать? А если вы что-то увидели, но не обратили внимания?

Вопрос повис в воздухе. Мадемуазель Зуева лишь пожала плечами – дескать, ей неизвестно. Или, если она о чем-то и знает, не поделится.

Теперь уже пора и настоящий допрос чинить. Под запись. Записываем – Зуева Любовь Кирилловна, двадцати семи лет от роду и так далее.

– Любовь Кирилловна, где вы взяли пистолет? – поинтересовался я.

– В доме, где живет моя матушка. Когда мы с Надеждой ездили по уезду, заезжали в гости, я взяла с собой оружейный ящик. Он небольшой, чуть больше шкатулки.

– А откуда у вашей матушки пистолет?

– Из него когда-то застрелился мой отец.

Я с удивлением воззрился на барышню, Любовь Кирилловна посмотрела вверх, в потолок допросной, потом принялась объяснять:

– Моим отцом был полковник Кирилл Иванович Зуев. Потомственный дворянин, кавалер ордена Святой Анны. Разумеется, имения у него не было, жил, как и большинство офицеров, со своего жалованья. Но жалованье достойное, отец смог оплачивать и гимназию в Ярославле, и пансионат, где я жила. Должность занимал неплохую – воинский начальник Пошехонского уезда. Разумеется, у отца был доступ к казенным деньгам. Но полковник Зуев был наичестнейшим человеком, ему и в голову бы не пришло запускать руку в казенные деньги. Отец никогда не шел на сделки с совестью, хотя ему нередко предлагали взятки: и детишек освободить от воинской повинности, пристроить кого-то на теплое местечко. Однажды из Петербурга приехал его лучший друг – воевал вместе с отцом, – попросил взаймы десять тысяч рублей. Зачем они ему, отец ни мне, ни матери не сказал. Если бы деньги нужны были кому-то другому – да хоть бы и мне, – отец бы на такое ни за что не пошел, но другу следовало помочь, тем более что тот обещал вернуть через два месяца, но не успел. Какие уж у него возникли сложности, мне неизвестно, я как раз сдавала выпускные экзамены, а тут, как на грех, нагрянула ревизия. Возможно, кто-то из недоброжелателей отца проведал о его поступке и сообщил вышестоящим властям. Естественно, недостача была обнаружена, отцу дали срок в две недели, чтобы ее покрыть. Такую сумму за две недели не собрать, а дать взаймы полковнику, который никогда не шел на сделку с совестью, никто не хотел. Напротив – все злорадствовали. Далее аудитор объявил, что передает материалы ревизии в суд, полковника Зуева скоро арестуют. А там приговор, лишение мундира и прочее. Такого позора отец снести не смог. Поэтому мой отец, полковник Зуев Кирилл Иванович, заперся у себя в комнате и застрелился. А дальше… Пенсию, разумеется, матушке не назначили, из дома нас выгнали – он казенный. После похорон переехали в Кириллов – там у нас родственники, приютили на первых порах. Сбережения имелись, но небольшие. Продали все, что можно было продать. Слава богу, что удалось купить дом, нанять кухарку. Мать всего за один год из красивой женщины превратилась в старуху. Я нашла место гувернантки в Кирилловском уезде, служила у двух хозяев пять лет, рекомендации были отличными. Потом переехала в Череповец, к Сомову. Господин Сомов платил хорошие деньги – двадцать пять рублей в месяц, а еще крыша и стол. Я могла отправлять пятнадцать рублей матери, чтобы та содержала дом и прислугу.

Забавно. Дочка трудится гувернанткой, чтобы у матушки была кухарка. Но кухарка в провинции не только стряпает, но и делает все хозяйственные дела по дому.

Безобразие. Вон, у меня, целого титулярного советника, прислуги нет, а у вдовы полковника, живущей без пенсии, есть.

– А друг отца не объявлялся? – поинтересовался я в полной уверенности, что друг куда-то скрылся. На десять тысяч рублей можно неплохо прожить хоть у нас, а хоть за границей лет пять. А если скромно, то дольше. Десять тысяч рублей – почти тридцать тысяч франков. Читал как-то, что во Франции ферму можно купить за двадцать тысяч.

К своему удивлению, услышал.

– Как не объявлялся? Приехал спустя полгода после смерти отца, отыскал нас, пытался вернуть деньги. Стоял на коленях, вымаливал прощение. Говорил, что ничего не знал, был за границей, а когда вернулся, то было уже поздно. Матушка наотрез отказалась от этих денег, заявив, что принять не может, и потребовала, чтобы десять тысяч были возвращены в военное ведомство. Матушке хотелось вернуть доброе имя отца.

– И что дальше? – полюбопытствовал я.

– Уехал, но что сделал он с деньгами, – не знаю.

Конечно, она не знает. Я тоже не представляю себе – как можно было вернуть деньги, некогда украденные Зуевым? Дескать – возвращаю, полковник из Пошехонья ни в чем не виновен? Принести в кабинет военного министра? Прислать по почте? Десять лет прошло, те деньги давным-давно списаны. Разумеется, с тех пор в военном министерстве украдено гораздо больше, нежели десять тысяч, но что это меняет?

Полковник Зуев чем-то напомнил мне собственного отца. Тоже – честный до жути. Но не думаю, чтобы мой отец истратил казенные деньги ради лучшего друга. Вот взять кредит в банке на свое имя, чтобы помочь, это он мог. Но здесь эпоха другая.

А Любовь Кирилловна Зуева… Понимаю, почему она до сих пор не замужем. Дело здесь не во внешности – не такая она и страшная. И не в ее бедности. Кто свяжется с женщиной, у которой такие требования?

Еще очень странно – хранить, как реликвию, оружие, из которого застрелился родной человек… Ну и ну…

– А как вы управились с пистолетом?

– В оружейном ящичке имеется все необходимое. Пороховница, пули, даже пулелейка. Но если понадобится – сумею отлить пулю и без нее, с помощью хлебного мякиша, – фыркнула Любовь Кирилловна.

Дальше можно не спрашивать – офицерская дочь. Если пулю отольет с помощью хлебного мякиша, так и пистолет зарядит. Я тоже в классе пятом-шестом умел произвести полную разборку-сборку ПМ.

– Значит, мотивом для совершения убийства стала оскорбленная честь? – решил уточнить я.

– Совершенно верно, – подтвердила барышня. – Если госпожа Засулич вступилась за честь незнакомого ей человека, отчего же мне не постоять за свою собственную честь?

Вот те раз. Уж лучше бы она Засулич не поминала. Череповецкие присяжные могут и не понять, если влезет политика. А вот дворянская честь – это может и прокатить. Но давать барышне рекомендации – о чем говорить, о чем нет, – не моя задача. Денег на дорогого адвоката у барышни нет, но даже тот, кого даст окружной суд, вполне компетентен, чтобы посоветовать – о чем говорить, а о чем не стоит.

– Значит, заношу в протокол – оскорбленная честь, – невозмутимо отозвался я.

Записал, что к Сомову она приехала на извозчике, прошла через кухню, поднялась на второй этаж, объявила бывшему нанимателю, что тот подлец и заслуживает смерти. Выстрелила в лоб, как советовал когда-то отец. Вначале хотела остаться на месте, потом решила, что лучше ехать в полицию.

– Пожалуй, на сегодня все, – решил я. – Вижу, что вы устали. – Пододвинув протокол допроса к подследственной, попросил: – Прочтите и распишитесь. Если вы с чем-то не согласны – скажите. Или запишите своей рукой.

Барышня подписала не глядя. Зря. Но ее право.

– Сейчас распоряжусь, чтобы вас перевели в тюрьму. Сходите в баню, выспитесь. Думаю, подруга передаст все необходимое. Городовой отнесет ей записку. Но нам с вами еще предстоит встретиться.

Предстоит. Возможно, что не один раз. У меня еще много вопросов к госпоже Зуевой. И к подруге, и ко всем прочим. А еще – к Сомову-младшему. Надо узнать – приедет ли поручик на похороны отца? Думаю, телеграмму он уже получил. Сколько понадобится времени, чтобы получить отпуск от командира, доехать. Дня два или три? Возможно, что и успеет.

– Иван Александрович, а зачем вам меня снова допрашивать? – спросила мадемуазель Зуева. – Признание вы получили, пистолет у вас, что вам еще? Я не слишком-то сведуща в судейских делах, но вам остаются только формальности. Чем быстрее все кончится, тем лучше. Пусть побыстрее вынесут приговор.

– А вы куда-то спешите? – удивился я. – По собственному опыту знаю (вру, не по своему, по рассказам), подследственные предпочитают ждать суда подольше. В нашей окружной тюрьме, худо-бедно, комфортабельные условия для арестантов. Имеется баня, у вас будет своя постель, чистое белье, однообразная, но свежая пища. Даже церковь есть и библиотека.

– Странно, что вы не пугаете меня ни этапом, ни Сахалином, – хмыкнула барышня. – Я отчего-то ждала, что вы приметесь меня осуждать. Мол – по твоему преступлению будет тебе соответствующее наказание! Порок должен быть наказан! Барышня – как вам не стыдно?! Сделали сиротой ребенка – вашего же воспитанника! И несчастная женщина, ставшая по вашей милости вдовой. Еще о моей старенькой матушке напомните.

Истерику бы она мне тут не устроила.

– А зачем? Я не священник, не ваш брат, чтобы читать мораль. Что изменится, если я скажу, что вы совершили дурной поступок? Сомова этим не воскресишь, вас от вашей участи не избавить. Оценку своему поступку сами дадите. Осудите – так какой смысл сыпать соль вам на раны? А нет – тем более нет никакого смысла. Я, Любовь Кирилловна, только винтик в государственной машине. Пугать вас этапом… Сам по этапам не ходил, все знания почерпнуты из книг, как и у вас. На Сахалине не бывал (вру, целую неделю жил в Южно-Сахалинске, город понравился!), но отправят ли вас туда – зависит не от меня.

Хотел сказать – если отправят, то и там люди живут. У барышни закончена гимназия, так что, вполне возможно, станет она в школе преподавать. Но скорее всего, если уж суд решит отправить барышню на каторжные работы, то дочка полковника разделит участь остальных арестанток. И если ее определят в прислуги (и наложницы!) к какому-нибудь мелкому начальнику, вроде урядника, это покажется счастьем[8].

Только никто ее на каторжные работы не упечет. Думаю, прокурор станет просить наказание за «убийство с заранее обдуманными намерениями», лет восемь, присяжный поверенный попросит оправдать, присяжные заседатели решат – «виновна, но заслуживает снисхождения», и в результате барышня получит лет пять.

– Иван Александрович, вы и на самом деле такой бесчувственный или пытаетесь им казаться? – спросила мадемуазель Зуева.

Отвечать не стал. Чувства для судебного следователя непозволительная роскошь. Тем более что…

А что именно? Нет, пока я об этом вслух говорить не стану. Открыв дверь, приказал городовому:

– Отведите барышню в камеру.

Отправился в кабинет к Ухтомскому, принялся писать записку – то есть постановление о водворении госпожи Зуевой в тюрьму на время проведения следствия.

– Антон Евлампиевич, отправьте кого-нибудь к подруге Зуевой за вещами, – попросил я. – Это угол Покровской и Загородной.

– Уже отправил, – кивнул пристав. – Вам ведь не к спеху барышню в тюрьму отправлять?

– В общем-то нет, не к спеху. Можете ее хоть завтра отправить. А что такое?

– Подружку дождемся. Пусть она вещички для барышни соберет – бельишко там, мыло с гребешком. Иначе только завтра передачку в тюрьму послать сможет.

Эх, Антон Евлампиевич. Никак он не соответствует образу пристава-держиморды. Арестантку, обвиняемую в убийстве, жалеет. Возможно, Любовь Кирилловна чем-то похожа на дочку Ухтомского, проживающую с мужем под Таганрогом, или пристав автоматически переносит свои симпатии на всех женщин, подходящих по возрасту.

У меня нынче в планах заскочить домой, пообедать, потом в окружной суд, а по окончании рабочего дня отправиться на встречу с тещей.

Подойдя к своему дому, увидел несколько крестьянских розвальней, перегородивших всю улицу. Извозчик, что вез в саночках какого-то бородатого дядьку купеческого обличья, не мог проехать и теперь на пару с седоком громко материл мужиков, вытаскивавших мебель. А те, не отвечая на брань, продолжали трудиться.

– И чего орем? – миролюбиво поинтересовался я, подходя к извозчику.

– Дык, ваше благородие, – смутился тот. – Расщеперились тут, ни пройти ни проехать. Вон, господина купца везу.

Купец, тоже притихший, на всякий случай приподнял шапку. Я, как воспитанный человек, приложил руку к фуражке и философски заметил:

– Ну, господа, что поделаешь, если вся жизнь – это ожидание?

– Давай-ка, братец, сворачивай, по другой улице поедем, быстрее будет, – пихнул купец извозчика, и тот послушно принялся поворачивать сани.

Я отошел в сторонку, чтобы не мешать, и еле-еле протиснулся во двор между розвальнями и каким-то шкафом. А шкаф – шикарный, резной. Не иначе антиквариат! И где он стоял-то? В доме не видел. Или попросту не обращал внимания?

Наталья Никифоровна, руководившая погрузкой, огорченно сказала:

– Иван Александрович, с обедом нынче замешкалась. Вон, – кивнула она на мужиков, – думала, позже прибудут, всё не спеша подготовлю, а они явились, говорят – срочно ехать надо, потому что им до вечера обернуться, подрядились зерно везти. Пришлось все бросать, к перевозке готовить. Мебель сейчас уложат, но еще одежда всякая, ящики. Час, не меньше. Да еще и складывают неправильно. Говорю, растрясет все, вылетит – только руками машут.

Нет, если целый час ждать, лучше куда-нибудь в трактир забегу. Загляну только в свою спальню-кабинет, прихвачу подарки для Леночки.

Прежде чем уйти, важно прошелся вокруг саней, чтобы возчики прониклись, оценили человека в форменной шинели. Не станут слушаться хозяйку, накосячат – будет им суд и расправа!

Кажется, оценили. И кровать начали перекладывать, чтобы она не вылетела, и уже столики с креслицами привязывают.

Постоял, покашлял для солидности, кивнул хозяйке:

– Если что не так – я в суде буду. Городового прислать, чтобы присмотрел? Или не надо?

Вот теперь за багаж можно не волноваться. Оставив Наталью Никифоровну с возчиками, пошел обедать. Решил попробовать супчика с потрошками, что нахваливала умненькая девочка Нюша, она же Анна Игнатьевна.

В трактире мне не обрадовались, но дверь перед носом не закрыли. Усевшись, заказал потрошки, гречневую кашу и кофе.

– А кофия нет-с, – сообщил половой. Добавил с укоризной: – Жаровню-с, на которую песок сыпали, в тот раз сломали-с. А новую еще нескоро сделают-с.

– Как умудрились?

– Гуртовщика на ее уронили-с. Она сама-то крепкая, ножки хлипкими оказались.

– Тогда чай.

И чего на меня зверем смотреть? Можно подумать, я виноват. Не надо гуртовщиками бросаться.

Суп с потрошками и на самом деле оказался вкусным. Так что Анна Игнатьевна плохого не посоветует.

Добравшись до кабинета, принялся составлять планы будущих допросов. Помимо вдовы господина Сомова и его старшего сына, нужно допросить прислугу в количестве семи человек, подругу подозреваемой. Наверное, придется еще и маму подруги допрашивать. Кого-то придется к себе вызывать, к кому-то лучше самому съездить. Или сходить.

К дому госпожи Десятовой подходил с некоторой опаской. Кто знает – может, Ксения Глебовна не жаждет становиться моей тещей? На Леночку надавили. А она девчонка послушная. Постучу, горничная откроет дверь, вернет колечко.

Но вроде бы ничего. Горничная, открыв дверь, хихикнула, но тотчас же запустила жениха.

– Барышню сильно ругали? – поинтересовался я.

Та, оглянувшись на всякий случай, кивнула. Потом прошептала:

– Ругать-то ругали, но так, для порядка.

Меня провели в гостиную, там и оставили. Уже и не гость, можно сказать, сам отыщет, куда присесть.

Хотел было по привычке устроиться на диван, где мы с Леночкой усаживаемся рядком. Но что-то сегодня потянуло в кресло, стоявшее у печки. Оно такое мягкое, уютное. И от печки тепло.

И глаза сами собой слипаются. Но спать не буду… Ладно, чуть-чуть подремлю.

В общем, заснул. И приснилось мне… Приснился мне гроб, в котором лежит не то собака, не то вообще волк. Но он отчего-то в чепце, словно в сказке про Красную шапочку. А вокруг гроба стоят… не то волки, не то собаки, тоже в чепцах и в белых нарядах.

Сквозь дрему услышал голос Леночки:

– Маменька, да не буди ты Ваню, пусть спит.

Правильная у меня жена будет. Сон дурацкий, но интересно же – чем все закончится?

– Как это спит? – удивленно спросил женский голос. – Я уже образ принесла. Поднимай своего жениха. И на колени оба становитесь.

– Я коврик кину, чтобы Ване коленки не пачкать.

Похоже, нас благословлять собираются? Нет, уже не сплю! Надеюсь, я не храпел?