Летний театр «Орленка» — это открытая эстрада под высоким деревянным навесом, с рядами скамеек, утопающих в зелени. К трем часам дня здесь уже не протолкнуться. Собрались пионеры не только из «Звездного», но и из «Стремительного», «Штормового» и «Комсомольского». Здесь же — вожатые, педагоги. Воздух гудит от возбужденных детских голосов.

На деревянном настиле эстрады — несколько стульев, стол. На стол стоит графин с водой, а рядом — небольшая трибуна с микрофоном. В импровизированном «президиуме» сидят самые авторитетные вожатые, наших Владилена и Анны там нет. Во главе этой пестрой компании — моложавый мужчина в строгом костюме и при галстуке. Но это не Михалков. Автора «Дяди Степы» пока не видно.

Наш, десятый, «журналистский» отряд удостоился чести сидеть в первом ряду. Я оказался на краю, рядом с Колькой. Оля Синявина устроилась в центре, положив на голые загорелые коленки красивый кожаный блокнот и новенькую автоматическую ручку. Эффектно выглядит наша Йоханссон, хоть сейчас на Первый канал.

Слово берет вожатая из президиума. Невысокая, толстая и не очень симпатичная девица лет двадцати пяти. С нашей Анечкой Андреевной эту «Новодворскую» не сравнить.

— Дорогие товарищи! — зычно начинает девица. — Позвольте пригласить к этой трибуне Юрия Васильевича Буракова, директора лагеря «Орленок»!

Раздаются бурные, продолжительные аплодисменты. Моложавый мужчина в костюме встает, поправляет галстук, и отдав рукой салют «Новодворской» шагает к трибуне.

— Спасибо, Оля, — улыбается он. Голос у Буракова мягкий, приятный. — Дорогие ребята! Очередная смена в нашем любимом всероссийском детском лагере «Орленок» приближается к завершению! Через несколько дней вы все отправитесь по домам, неся в сердцах тепло Черного моря, а главное, пламя ленинской дружбы и товарищества, которое передали вам наши замечательные вожатые! Уверен, это пламя никогда не погаснет в вас, а вы никогда не забудете эти прекрасные дни в «Орленке»!

Сколько было чудесных событий, сколько походов, сколько игр, сколько встреч! Сегодня — еще одна запоминающаяся встреча — с замечательным детским поэтом и писателем, соавтором Государственного гимна СССР, Сергеем Владимировичем Михалковым! Попросим!

Раздаются аплодисменты и радостные крики.

— Лучше бы Крапивин был, — шипит мне на ухо Колька.

Откуда-то сзади на эстраду неторопливо поднимается высокий — не ниже 188 сантиметров ростом — пожилой мужчина с усами и в очках. На мгновение мне кажется, что я вижу Никиту Сергеевича, режиссера «Утомленных солнцем-2» — тот же прищур, та же линия подбородка. Но нет, это отец Никиты. В настоящий момент Сергею Владимировичу шестьдесят один год, он живой классик детской литературы, он лауреат всевозможных премий, обласканный властью.

Для своего возраста Михалков выглядит превосходно. Не седовласый старец из моих прошлых воспоминаний, а мужчина в расцвете сил. Костюм сидит безупречно, осанка прямая, военная выправка (не зря он служил военным корреспондентом). Лицо умное, внимательное, с легкой, чуть усталой улыбкой.

Поэта сопровождает стройная красивая брюнетка, внешне напомнившая мне американскую актрису Энн Хэтэуэй. Надо полагать, секретарша.

— Добро пожаловать, дорогой Сергей Владимирович! — приветствует Бураков.

Поэт и директор лагеря пожимают друг другу руки. Михалков что-то шепчет на ухо своей спутнице и шагает к трибуне.

— Товарищи дети! — откашлявшись, начинает классик. Голос у него неприятный, в иные моменты срывающийся на фальцет: очень похож на голос Никиты Сергеевича. — Разрешите поблагодарить вас всех за возможность выступить в таком прекрасном месте, как «Орленок!». Вдохните воздух полной грудью! Чувствуете? Это запах моря! После Москвы, после рабочего кабинета, поверьте, нет ничего приятнее, чем оказаться здесь. Так что спасибо вам и лично директору лагеря Юрию Васильевичу Буракову за приглашение.

Поэт выступает долго, и, на мой взгляд, выступление его довольно скучное. Михалков уделяет слишком много внимания роли партии и лично Владимира Ильича Ленина в счастливом детстве каждого советского школьника. Лучше бы Сергей Владимирович прочел ребятам «Дядю Степу».

Вместо «Дяди Степы» Михалков завершает свою речь четверостишием:

— Готовься в дорогу на долгие годы,

Бери с коммунистов пример,

Работай, учись и живи для народа,

Советской страны пионер!

Сергей Владимирович пожимает руку директору лагеря и садится на заготовленное для гостя кресло рядом с графином. Красивая секретарша тут же наполняет водой стакан и подает Михалкову. Тот пьет, вытирает платком шею.

Оля «Новодворская» снова выскакивает к трибуне.

— Спасибо товарищу Михалкову за прекрасное выступление!

Пионеры аплодируют, не жалея ладоней.

— А теперь, дорогие друзья, самое интересное, — говорит «Новодворская». — Каждый из вас имеет возможность задать Сергею Владимировичу вопрос.

Тут же в воздух взлетает несколько рук. Первой слово получает незнакомая мне девочка с двумя косичками и вздернутым носом.

— Сергей Владимирович, а как вы придумали дядю Степу?

Голос у девочки напоминает голос какого-то мультяшного персонажа.

Михалков привычно начинает рассказывать историю, которую, наверное, рассказывал тысячу раз. Мой взгляд скользит по рядам, выискивая знакомые лица. Анна Андреевна и Владилен Львович сидят порознь, в дальнем ряду. Анна что-то записывает в блокноте, Владилен смотрит на сцену с напускным вниманием.

Оля Синявина нервно теребит край своей белой блузки. Ее рука то взмывает вверх, то опускается. Нервничает наша Скарлетт.

Вопросы льются рекой, Михалков лениво на них отвечает. «Ваше любимое стихотворение?». «Трудно ли писать для детей?». «Правда ли, что вы работали над гимном с самим товарищем Сталиным?» (на этот вопрос Михалков ответил уклончиво, и филигранно перевел тему на необходимость читать книги Владимира Ильича Ленина).

Но вот настает момент нашей «Скарлетт».

— Оля Синявина, — объявляет «Новодворская». — Сергей Владимирович, обратите внимание: Оля — юнкор московской молодежной газеты «На смену!», она член нашего десятого, юнкоровского отряда, ее заметка была опубликована в «Пионерской правде»!

Михалков с интересом смотрит на Синявину, поправляет очки и улыбаясь, говорит:

— Что ж, послушаем юнкора!

Оля краснеет от волнения, поправляет хвост и с гордо поднятой головой идет к микрофону.

— Сергей Владимирович, — голос Синявиной четкий и звонкий. Журналистский такой голосок. — Вы в своих стихах часто обращаетесь к теме справедливости, чести, товарищества. Как вы считаете, может ли современная детская литература, в эпоху научно-технического прогресса и космических полетов, воспитывать в пионерах те же высокие моральные качества, что и литература, скажем, тридцатых или сороковых годов? Не устарели ли эти понятия?

И вопрос, и та уверенность, с которой Оля его задала, очевидно, произвели на всех впечатление. По рядам идет одобрительный гул. Директор Бураков гордо кивает — мол, вот какие у нас в «Орленке» воспитанники, полюбуйтесь, Сергей Владимирович.

Михалков на секунду задумывается, затем дает очень туманный ответ о вечных ценностях, смысл которого в общих чертах сводится к тому, что техника — это все-таки всего лишь инструмент, а душа человека важнее.

Оля тщательно записывает каждое слово поэта в блокнотик. Ее голова склонена, светлая прядка норовит попасть в глаза, и Синявина сдувает ее, что выглядит очень мило.

Сергей Владимирович заканчивает с ответом. Оля, сияя, возвращается на место. Девчонка явно уверена в победе, в ее глазах легко читается: «Приз мой!».

Уверенность Оли крепнет после последующих вопросов — скучных, не интересных. Михалков явно устал, отвечает невпопад, отпивает воду из стакана и посматривает на часы.

И вот в этот момент я и поднимаю руку.

«Новодворская», уже собиравшаяся завершать встречу, объявляет:

— А теперь дадим слово юнкору Денису Матвееву, десятый отряд. Я думаю, это будет последний вопрос, так, Юрий Васильевич?

Бураков кивает.

Я встаю. Ноги немного дрожат — во-первых, сказывается волнение подросткового тела. Во-вторых, придуманный мною накануне план уже не кажется столь безупречным.

— Удачи! — бросает мне вслед Колька.

Беру в руки микрофон.

— Сергей Владимирович, в первую очередь, хочу поблагодарить вас за ваше замечательное творчество, за то, что подарили нам детство. Я долго думал над вопросом, который я хочу вам задать, но затем решил, что мои коллеги-юнкоры, прежде всего, очень талантливая Оля Синявина сделают это лучше меня. Я же хочу попросить у вас, Сергей Владимирович, разрешения прочесть стихотворение, которое я сочинил вчера ночью перед вашим визитом.

Позади меня воцаряется мертвая тишина. Кажется, даже мельтешащие в небе чайки на мгновение замолкают. Вожатые в президиуме выпучивают глаза от удивления, директор Бураков замирает с каменным лицом. Оля «Новодворская» усмехается: вот нахал! А вот секретарша Михалкова смотрит на меня с явным интересом. Как и сам поэт.

Сергей Владимирович улыбается, медленно снимает очки, протирает их шелковым носовым платком. Его лицо приобретает снисходительное, ироничное выражение. Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытаясь разглядеть кого-то за этим мальчишеским лицом. А затем говорит:

— А что, читайте, молодой человек! Порадуйте нас всех своим шедевром!

Ободренный классиком, я громко произношу название:

— Дым без огня. Басня.

И начинаю читать:

Эту басню Сергея Владимировича Михалкова я выучил наизусть в шестом классе. Помню, моя учительница литературы Мария Валерьевна еще усмехнулась скептически: «А не перерос ли ты, Савин, басни Михалкова? Не пора ли других поэтов учить?». Тем не менее, «пятерку» она мне поставила.

И еще: я отлично запомнил, что в конце басни «Дым без огня» стояла в скобочках дата написания — (1980-й год).

В летнем театре повисает тишина. Михалков выглядит крайне удивленным, директор Бураков неловко улыбается: дескать, простите за парня-графомана.

— А что, недурно, молодой человек, весьма недурно, — говорит Сергей Владимирович. — Как говорите, ваше имя?

— Сер… Денис Матвеев, Сергей Владимирович, — отвечаю я, чуть не дав маху.

— Басня весьма неплохая, Денис, — поэт поправляет очки. — Для твоего возраста, конечно. Рифмы слабые, и, в целом, стихи ученические. Однако талант чувствуется, несомненно. Знаешь, что. Ты подойди ко мне после встречи…

— Обязательно, Сергей Владимирович!

Я сажусь на свое место, стараясь не смотреть на ребят и вожатых десятого отряда. Тем не менее, замечаю краем взгляда: Оля Синявина смотрит с завистью. Да, конкурс вопросов она, очевидно, выиграла, но я, похоже, выиграл гораздо больше.

В отличие от Оли и других ребят, я нахожусь в чужом мире и в чужом теле. Мне необходимо осваиваться, искать какие-то новые возможности. Вдруг знакомство с Михалковым мне как-то поможет в моей новой жизни? Ничего исключать нельзя.

— Ну ты даешь, Дениска! — восхищенно шепчет мне на ухо Ларионов. — Не знал, что ты стихи сочиняешь.

К трибуне подскакивает «Новодворская».

— Вот наша встреча и подошла к концу, — сообщает она. — Теперь мы попросим Сергея Владимировича определить лучший вопрос, заданный пионерами.

Михалков, который о чем-то шептался со своей помощницей, отвлекается.

— Лучший вопрос, говорите? А вот девочка, — он указывает рукой на Синявину. — Ее вопрос был глубоким и актуальным. Парнишка, — он смотрит на меня. — хорошую басню сочинил. Но басня — это немного из другой оперы.

Оля сияет как новогодняя ель и бросает на меня торжествующий взгляд. Радуйся, радуйся, Оля, своей публикации в стенгазете «Звездного»! А мне еще с Михалковым беседа предстоит. Тет-а-тет.

Директор Бураков объявляет встречу закрытой. Пионеры начинают расходиться: поэзия-поэзией, а обед по расписанию. Несколько девчонок, в том числе, Катя Бакадзе, собираются вокруг Синявиной.

— Какая ты молодец, Олечка!

— Как ты здорово выступила!

Оля слушает, ее симпатичные ушки пылают. Краем глаза замечаю, что Синявина все посматривает на меня, но мне не до ликующих юнкорок — я внимательно наблюдаю за Михалковым.

Сергей Владимирович в компании своей красавицы секретарши о чем-то спокойно беседует с Бураковым.

— Матвеев!

Оглядываюсь. Анна Андреевна подходит ко мне: на ее красивом лице ясно отражается желание быть строгой с нашкодившим пионером. При этом, пухлые губы готовы расплыться в улыбке.

— Денис, ну ты и начудил. Зайчишка-Воришка! Как вообще тебе такое в голову пришло? Но, надо признать, это было смело. Хотя в следующий раз, может, стоит посоветоваться с вожатым?

— Да, Анна Андреевна, — покорно отвечаю я, опустив глаза и косясь на бедра вожатой. Юбочка такая короткая, что невозможно не думать о том, что под ней.

За разглядыванием Анны Андреевны я едва не упускаю Михалкова! В последний момент замечаю, как поэт спускается с эстрады в компании директора лагеря и своей неизменной спутницы.

— Извиняюсь, Анна Андреевна, — бормочу я и бросаюсь за троицей.

Догоняю их в липовой аллее, ведущей к главному корпусу «Звездного».

— Сергей Владимирович!

Михалков оборачивается.

— Вы сказали подойти к вам после встречи, — запыхавшись, заявляю я.

Директор смотрит неприязненно, как на надоедливую муху, но, откровенно сказать, Бураков для меня — ноль без палочки. Смена в «Орленке» закончится, и я скажу ему «пока!».

— Да-да, — усмехается Михалков. — Юрий Васильевич, вы с Зиночкой идите вперед, мы с молодым человеком немного пройдемся. Я вас догоню.

Поэт замедляет шаг. Директор устремляется вперед по аллее вместе с красивой Зиной, и я не думаю, что Бураков имеет что-то против такого коленкора.

Подумать только, я иду рядом с самим Сергеем Михалковым, легендой советской детской литературы! Душная порностудия Splashes of love в Текстильщиках; режиссер Икс-Зибит, он же Олег Гопко, кричащий: «Ритмичнее двигайтесь, ритмичнее!»; раскинувшаяся на постели, притворно стонущая Алиса Зятько — со мною ли все это было? И, интересно, что сказал бы Сергей Владимирович, если бы я сейчас обо всем этом ему поведал? О нашем счастливом будущем?

Михалков идет молча, глядя прямо перед собой. Высокий, прямой, строгий. Его взгляд словно пронзает будущее. Мне неловко, я не решаюсь первым заговорить с классиком. Сергей Владимирович, тонкий детский психолог, это, похоже, понимает.

— Ну-с, юный баснописец, — говорит он задумчиво. — Из какого города будешь?

— Из Москвы, Сергей Владимирович.

— Москва большая…

— Новые Черемушки.

«Спасибо, память Дениски», — мысленно вздыхаю я. Информация поступает вовремя, хоть и скупо.

— Окраина, — вздыхает поэт. — Но район хороший, с историей.

«Да уж это не ваша с Никитой Тверская улица», — думаю я.

— Так ты… Прости, запамятовал, как тебя зовут?

— Денис Матвеев.

— Вот, кстати, у друга моего, Витьки Драгунского, ныне покойного, тоже сынок Дениска — паскудник редкостный, — некстати вспоминает Сергей Владимирович. — Так ты давно пишешь, Денис?