Передо мной глубокая миска с борщом. Настоящий, густой борщ с куском мяса. Тут же замечаю у локтя полной девицы голубую сметанницу. Эх, Дениска, как жаль, что ты перестал делать мне подсказки!

— Девочка, подай, пожалуйста, сметану.

Толстуха удивленно смотрит на меня, пожимает плечами. Локтем подвигает ко мне сметанницу, ехидно цедя сквозь зубы:

— Держи, «мальчик».

Зоя Говорова! Точно, так ее зовут, толстуху эту. Молодец, Дениска!

— Спасибо, Зоя, — вежливо киваю я, накладывая в борщ сметану. Она, кажется, хочет мне еще что-то сказать, но я поворачиваюсь к борщу. Довольно светских бесед.

Я беру ложку (алюминиевую, прохладную), в другую руку — кусок серого хлеба, и пробую. Тут же, как в тех интернет-мемах, о которых сидящие за столом пионеры узнают лет через пятьдесят, если вообще узнают, в голове моей вспыхивает флэшбек.

Впрочем, не думаю, что видение это корректно назвать флэшбеком, с учетом обстоятельств. «Воспоминание о прошлом и будущем, которых никогда не случится» — так точнее.

Я вижу маленького Сережу Савина в деревне у бабушки, за столом перед тарелкой борща. «Кушай, внучок, я тебе еще подолью», — слышу ласковый голос.

Борщ горячий, но я ем жадно, почти не чувствуя жжения. Кажется, я никогда в жизни не был так голоден. Даже когда был, как сейчас, подростком.

— Матвеев, ты как будто в первый раз борщ ешь.

Поднимаю глаза на сидящую напротив меня девочку с двумя темными косичками и крупными озорными глазами на миловидном лице.

Катя Бакадзе. Та самая, что дала фонарик. «Зыко» девчонка.

— Просто… очень вкусно, — выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Надо быть осторожнее, не выделяться.

Катя что-то шепчет на ухо сидящей рядом с ней блондинке, немного похожей на актрису Скарлетт Йоханссон.

«Оля Синявина», — подсказывает Дениска. И тут же мой мозг обливается чем-то горячим, руки деревенеют, а на лице появляется дурацкая улыбка.

Я сразу понимаю, в чем дело. Эта Скарлетт Йоханссон, очевидно, была героиней ночных отроческих грез покойного мальца. В ее присутствии он, очевидно, густо краснел, начинал заикаться и «мыкать», как дурачок.

В свое время каждый проходил через подобное. И Серега Савин, то есть, я, не исключение.

Девчонку звали Оксаной Ивановской. Училась она в параллельном классе. Я влюбился по уши, но так до самого конца и не посмел признаться. Когда Оксана, по всей видимости, ждавшая от меня каких-то шагов, заговорила со мной в коридоре школы в стиле «у меня компьютер сломался, не мог бы ты прийти вечером починить», я покраснел как рак, забормотал какую-то чушь и убежал сломя голову. Потом до конца жизни жалел. И после жизни, получается, тоже.

Я до боли сжимаю зубы и подавляю в себе Дениску Матвеева. Включаю Серегу Савина. С легкой усмешкой смотрю на Олю Синявину. Та вдруг перестает смеяться, в ее глазах появляется удивление. Она гордо встряхивает головой и отворачивается от меня. А мне того и надо. Спокойно доедаю борщ и принимаюсь за второе.

Тушеная курица с гречкой и овощами — морковью, капустой, луком. Не шедевр кулинарного искусства, но приготовлено с душой и из качественных продуктов.

Доев последний кусочек курицы, беру в руки граненый стакан с темным до черноты компотом из сухофруктов. Отпиваю. Ого! Это прям не компот, а фруктовый концентрат какой-то! Думаю, если этот стакан компота развести тремя литрами воды, то получится сок, что продают в магазинах моего времени.

Беру кусок запеканки. Ем, запиваю компотом, поглядываю по сторонам. Вокруг — довольные, загорелые лица ребят.

Слышу обрывки разговоров о готовящемся походе, о подготовке к «Зарнице», о новых марках в чьей-то коллекции. Давно забытый, а, по сути дела, незнакомый подростковый мир, частью которого я внезапно и самым счастливым для себя образом, стал.

— Десятый отряд, все закончили с обедом?

К столу подходит вожатая Анна Андреевна, та самая курносая девушка. Она успела переодеться, сменила короткие голубые шортики на не менее короткую юбочку примерно такого же оттенка, а также на белую блузку. Невольно начинаю любоваться стройными загорелыми ножками Анны Андреевны.

С обедом закончили все, кроме Зои Говоровой, доедающей третью тарелку борща. Ребята поднимаются из-за столов, несут тарелки и стаканы к окошку, за которым виднеется широкое лицо поварихи.

— Жду вас всех в вестибюле, — говорит Анна Андреевна и направляется к выходу в компании нескольких девочек из нашего отряда.

Я отношу тарелку и догоняю Кольку Ларионова. Вместе мы входим в вестибюль, где уже собрался почти весь десятый отряд.

Вестибюль находится на первом этаже. Это просторное помещение, залитое солнечным светом из окон-витражей. Вдоль стен установлены мягкие диванчики, рядом с каждым — кадушка с фикусом.

Девчонки рассаживаются на диванчики, мальчишки, которым не хватило места садятся прямо на пол. Обстановка веселая, непринужденная.

Колька плюхается на пол рядом с фикусом, садится по-турецки. Я опускаюсь рядом.

Анна Андреевна стоит посреди вестибюля, сложив руки на груди. Кого-то ждет. А вот и он, Владилен Львович, второй вожатый десятого отряда. Пляжную одежду сменил на белую рубашку, синие брючки. Волосы тщательно причесаны мокрой расческой.

— Все собрались? — спрашивает Владилен.

— Все, — отзывается Катя Бакадзе.

— Прекрасно, — кивает вожатый. — Тогда начнем. Дорогие пионеры! Вы все приехали в «Орленок» из разных городов, но все вы сейчас объединены в наш славный десятый отряд.

— Ура десятому отряду! — весело орут ребята.

Владилен улыбается и продолжает:

— Вы все — юные корреспонденты, юнкоры районных и областных газет, а некоторые даже публиковались в «Пионерской правде»! — вожатый с гордостью смотрит на Скарлетт Йоханссон, то есть на Олю Синявину: та заливается краской, скромно опускает глаза. — И завтра у вас будет прекрасная возможность проявить себя, ведь к нам в «Орленок» приезжает…

Здесь Владилен Львович берет театральную паузу:

— Замечательный поэт и писатель Сергей Владимирович Михалков!

Конец фразы тонет в аплодисментах, но не сказал бы, что очень громких.

— Лучше бы Крапивин приехал, — шепчет мне на ухо Колька Ларионов. — Или Кир Булычев.

Я не слушаю Кольку, пытаюсь переварить полученную информацию. Выходит, мой десятый отряд — это не просто сборище школоло, отправленных в пионерлагерь у моря на деньги или за заслуги родителей. Все эти ребята, и я, получается, тоже, юные корреспонденты, юнкоры, талантливые детишки со способностями к журналистской, а некоторые, наверняка, и к писательской деятельности. Интересное кино!

— Пионеры, тише! — Владилен с трудом добивается тишины и продолжает. — Ваша задача, думаю, ясна: необходимо задавать товарищу Михалкову вопросы, лучший из которых будет отмечен призом и напечатан вместе с ответом Сергея Владимировича в нашей стенгазете «Птенцы 'Орлёнка».

Я краем глаза смотрю на Олю Синявину — судя по ее улыбке и горделивой осанке, уже подбирает мысленно полочку под приз и читает очередную публикацию в стенгазете. Какая амбициозная девочка.

Владилен и Анна завершают собрание. Ребята разбредаются кто куда, а я, отлепившись, наконец, от Кольки Ларионова, направляюсь в библиотеку. Судьба подарила мне второй шанс, и убивать время на всякие глупости я не намерен.

Библиотека лагеря «Звездный» располагается на третьем этаже. Три лестничных пролета — пустяки для моего нового тела. Взлетаю наверх, как на ракете. Открываю дверь, вхожу.

— Фантастики новой нет, — взглянув поверх очков, сразу предупреждает пожилая полная библиотекарша, похожая на домомучительницу Фрекен Бок из «Карлсона».

Короткая фраза содержит важную для меня информацию: Дениска, получается, был таким же фанатом фантастики, как и я.

— Фантастика не нужна, — говорю я, с вежливой улыбкой глядя на библиотекаршу. — Мне бы собрание сочинений Сергея Михалкова.

«Фрекен Бок», которую, как я уже вспомнил, зовут Лариса Викторовна, с удивлением смотрит на меня и, отойдя к полкам, выносит шесть красных томов с золотистыми буквами на обложках и корешках.

Я беру книги и направляюсь к столу.

Первым делом берусь за биографию Сергея Владимировича. Меня почему-то удивляет, что он родился в 1913 году, еще при царе: почему-то думал, он моложе. Михалков запомнился мне, прежде всего, как седовласый старец, вечно появлявшийся на людях в сопровождении своего младшего сына Никиты. Иногда рядом с Сергеем Владимировичем появлялся и его старший сын Андрон Кончаловский. Оба — режиссеры, причем, Андрон, как мне прекрасно известно, попылил в Голливуде.

Прошерстив биографию завтрашнего гостя пионеров, берусь за его произведения, причем, обращаю внимание, прежде всего, на даты написания.

— А ты уже здесь, Матвеев? — раздается за моей спиной недовольный девичий голос.

Оборачиваюсь. Эге, да это наша супержурналисточка Скарлетт Йоханссон. Долго же она шла до библиотеки!

Я поднимаю на нее глаза, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. Оля Синявина стоит, уперев руки в боки. Ее темно-синяя юбка чуть выше колен, белая блузка с накладными кармашками, волосы собраны в аккуратный хвост. Она явно раздражена — еще бы, кто-то собирается задать Сергею Владимировичу лучший вопрос, не дать ей поставить на полочку очередной трофей.

Внутри меня происходит борьба опытного циника Сергея Савина и ранимого подростка Дениса Матвеева, который, к тому же, явно был неравнодушен к этой блондиночке. Побеждает, к моему удовольствию, Сергей.

— А что, для посещения библиотеки надо у тебя билет покупать? — едко спрашиваю я.

Оля вспыхивает, фыркает и отходит к дальнему столу у окна. Я слышу, как она шумно раскладывает блокнот и книги, всем видом показывая, насколько серьезно ее намерение победить в этом журналистском соревновании.

Я погружаюсь в чтение. Знакомые с детства строчки «Дядя Степа», «А что у вас?», «Одна рифма» («Шел трамвай десятый номер»). Все это Михалков написал в тридцатые, тогда и прославился на весь Союз.

Закрываю книгу и смотрю в окно. Солнце уже клонится к морю, окрашивая «Звездный» в теплые, медовые тона. Оля Синявина что-то сосредоточенно пишет, прикусив кончик карандаша.

Тихо встаю, отношу книги библиотекарше.

— Уже все, товарищ журналист? — язвительно бросает Оля, не глядя на меня.

— Удачи с подготовкой, — отвечаю я, и выхожу из библиотеки.

В коридоре пахнет свежевымытыми полами, теплым деревом и беззаботным летом. Из-за дверей комнат доносится смех, спор, звуки гитары. Я иду к своей 217-й, и по дороге ко мне подходит, вернее, подкатывает Колька Ларионов.

— Где пропадал? Пошли, в холле Семен Жигунов фокусы показывает!

Я смотрю на его веснушчатое, оживленное лицо. Это его реальность. Простая, ясная, наполненная фокусами, ожиданием ужина, книжками Крапивина и Булычева, походами, зарницами и переглядками с девчонками. А моя реальность теперь двойная. И в этой двойственности — и проблемы, и возможности.

— Пошли, — говорю я.

И мы бежим по лестнице вниз, в гулкий, наполненный жизнью холл, где уже собралась кучка ребят, а долговязый парень в очках пытается заставить стакан с водой повиснуть в воздухе. Я смеюсь вместе со всеми, хлопаю в ладоши, когда фокус, наконец, удается. Но часть меня, холодная и наблюдательная, как будто стоит в стороне. Стоит и смотрит на эти счастливые лица, на это сияющее, не знающее катастрофы 90-х, время, и думает о завтрашней встрече с писателем Михалковым, о длинновязом засранце Анастасе Швабрине, с которым, чувствую, разговор у меня еще впереди.

Семен Жигунов заканчивает со своими фокусами, когда за окнами-витражами сгущаются сумерки, а на посеревшем небе уже кое-где можно разглядеть звезды. Звучит горн и слышится звонкий голос:

— Все на ужин!

Итак, что у нас там? Отварная картошка, посыпанная мелко порубленным пахучим укропом. Куриные котлетки, приготовленные так, что хочется немедленно попросить у повара рецепт. Салат из свежих огурцов, помидоров и редиса, заправленный подсолнечным маслом с небольшим добавлением горчицы.

Ощущая зверский аппетит, я набрасываюсь на еду. Пионеры не отстают. В просторной, освещенной светом электрических ламп, столовой «Звездного» напрочь стихают все смешки и разговоры — раздается только стук ложек и звуки жующих челюстей.

Набив живот до отказа, я с наслаждением запиваю еду стаканом нежного, густого кефира. Собираю со стола свою посуду, отношу в окошко поварихе.

Ни на кого не глядя, направляюсь к выходу из столовой. Я очень устал за сегодняшний день, мне хочется одного — поскорее оказаться в комнате 217 и лечь в свою постель. Утро вечера мудренее.

— Матвеев, не спеши!

Ну, вот здрасьте-пожалуйста. Анна Андреевна окликает меня от стола вожатых, за которым сидят около десяти парней и девушек на вид не старше тридцати лет. Я отмечаю, что вожатые здесь едят то же, что и простые смертные — картошку, котлеты, салат.

— Ты не забыл про «вечерний огонек»?

— Не забыл, Анна Андреевна, — откликаюсь я, хотя понятия не имею, что это за огонек такой.

Через какие-то двадцать минут, после того, как все ребята поужинали, я узнаю: «вечерний огонек» — это своего рода лагерный ритуал, в ходе которого члены каждого отряда собираются в холле в кружок со своими вожатыми. Делятся впечатлениями от прошедшего дня, обсуждают планы на завтра и поют под гитару гимн «Орлёнка».

Я сажусь рядом с Колькой. Ребята начинают друг за другом рассказывать, как у них прошел день. Центральное событие каждого рассказа — это, конечно, как тонул Денис Матвеев.

— Я так испугалась, — чуть не плачет черноволосая низенькая девочка с косичками, глядя на меня круглыми как пятаки глазами. — Дениска был над водой, а потом бульк — исчез, — только круги пошли. Я считаю, Матвеев должен стыдиться из-за своего поведения! Пионеры так не поступают! Лавры Юры Семецкого ему покоя не дают…

Пионеры кивают. Вожатые Владилен и Анна смотрят на меня с осуждением. Я тихо спрашиваю Кольку:

— Кто этот Юра Семецкий?

— Ну ты даешь, — шепчет он. — Юра Семецкий — легенда «Орленка». За одну смену пять раз тонул, и на шестой раз все же отправился кормить рыб.

Владилен пристально смотрит на меня и едко говорит:

— Вижу, герой дня хочет взять слово. Попросим!

Нехотя поднимаюсь. Два десятка глаз — молодых, любопытных, веселых — пронзают меня, словно лазеры. Как же неуютно—то! И, спрашивается, что им рассказать? Как я трахал на камеру Алису Зятько в душном помещении порностудии Russian Hot Сhicks Movies, и умер «королевской смертью»? Пацанам, подозреваю, этот рассказ лихо зайдет. Да и Владилену Львовичу, без всяких сомнений. Вот только как бы потом в лагерь не наведались представители соответствующих органов.

— Ну, — я собираюсь с мыслями. Голосок Дениски звучит тонко и визгливо, что лишь усиливает внутреннее неудобство Сергея Савина. — Я, конечно, виноват. Не рассчитал сил, полез с дуру в море. Больше так не буду. Тонуть — это не очень приятное занятие.

Ребята смеются. Кто-то кричит: «Дайте слово, Анна Андреевна!».

— Слово даю, — отзывается вожатая, с осуждением глядя на меня.

Анна в вечернем свете особенно хороша, ее стройные ножки переливаются бронзой.

«А она бы в порно шикарную карьеру сделала, не хуже Саши Грей», — невольно думаю я, и густо краснею. Анна мое смущение замечает и, похоже, списывает его на искреннее раскаяние.

Белобрысый мальчишка, получивший от Анны Андреевны слово, поднимается, и будто чиновник на собрании, начинает чихвостить меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение», «эгоизм» и «предпочтение личных желаний коллективным планам». Пионерам явно становится скучно. Анна Андреевна прерывает белобрысого «товарища», тот садится, недовольно отдуваясь.

Владилен Львович, белозубо улыбаясь, достает гитару, и через минуту в холле звучит в исполнении десятков подростковых голосов:

«Вечерний огонек» заканчивается. Вожатые желают всем спокойной ночи и уходят. Ребята направляются к лестнице. Всех ждут комнаты, постельки и баиньки.

Орлятам пора спать.