На следующее утро Иевлев получил возможность убедиться в правоте Николая Орлова и всех остальных, кто предупреждал его: в деревне с ним говорить не станут. Все, к кому бы он ни обращался, в момент тупели, не понимали его вопросов и, казалось, вообще едва-едва умели говорить. Олег злился, и это лишь усугубляло положение.

Он вернулся в поместье Орлова — здесь, по крайней мере, с ним общались. Он еще раз придирчиво допросил Глафиру — кухарку Николая Станиславовича, а после и Никифора, которые, даже несмотря на приказание барина, отвечали на его вопросы неохотно. Потом побеседовал с Михаилом Румянцевым и хотел уже вновь приняться за Александру Павловну, но с раздражением выяснил, что она только что уехала куда-то с Никифором. — Я никому не разрешал покидать поместье! — бушевал он, расхаживая из угла в угол по кабинету Орлова, чем необычайно нервировал Мушку.

— Не знал, что мы под домашним арестом, — невозмутимо откликнулся Николай и, отвернувшись, демонстративно зашелестел бумагами.

— Куда она могла отправиться? — уже сбавив тон, спросил Иевлев.

— Да куда ж тут денешься? Может, в деревню. А может, до городка у станции железной дороги — по магазинам пройтись. Или чтобы просто прокатиться. Никифор нашел в Александре Павловне родственную душу. Я-то не люблю лихачества.

— Кататься, значит?

— Я только обрисовал вам все имеющиеся возможности.

Нетерпение снедало Иевлева. Не имея сил сидеть в доме, он оделся и пошел по укатанной до блеска снежной дороге прочь от поместья. Николай из окна своего кабинета проводил его долгим взглядом.

— Вот не деревенский человек, — качая головой, заключил он. — Не умеет жить медленно. Все торопится куда-то, а потому решает поспешно, не замечает, не осмысливает, просто не воспринимает простых, текущих в естественном ритме вещей. Реагирует только на критические ситуации. Видит только их. А потому такой злой, дерганый.

Николай был первым и пока единственным в роду Орловых (по крайней мере, на протяжении пары поколений точно) поклонником жизни на поверхности. Его родители, брат, дедушка с бабушкой, насколько он их помнил, были людьми сугубо островными. Городская цивилизация, развивавшаяся активнее всего именно на этих парящих в небе глыбах, наложила на всех этих людей свою железно-каменную руку. Николай быть таким, как брат, не хотел, а потому предпочел уединиться в фамильном поместье, родовом гнезде Орловых на поверхности.

Он любил это место, холил его и лелеял. Для этого приходилось находить общий язык с магическими существами, жившими в соседних лесах, полях и реках. И сближение такого рода давало свои плоды. Когда между людьми и лешаками, ундинами, марами и прочей нечистью был мир, дела у всех шли на лад. Настолько, что повсеместно убыточное сельское хозяйство на землях Николая Орлова вдруг стало приносить прибыль — урожаи на богатых и хлебосольных благодаря усилиям нежити, которую удалось прикормить и, как говорили деревенские, «уважить», землях были стабильно большими.

Когда умирал отец Василия и Николая Станислав Орлов, он поделил свои немалые деньги отнюдь не поровну — практически все, да плюс титул досталось старшему сыну, и только в ту пору еще вполне средненькое поместье на поверхности — младшему, как тот и просил. Теперь же состояние Николая было ничуть не меньше того, что когда-то получил в наследство его брат. Поместье процветало, а вместе с ним и люди, которые трудились на его землях. В округе говорили, что у Орлова живут самые богатые мужики на всей поверхности. В Подрезки — ближайшую к усадьбе деревню, где, собственно, и напоили Ивана, — даже с центрального острова гости ученые за опытом и чтобы подивиться прилетали. Мужики только улыбки прятали в бороды. А Порфирий Коротков так отвечал столичным высоколобым умникам:

— Земля-матушка накормит всех, только люби ее, понимай всех, кто живет на ней, да не считай зазорным кланяться — все сторицей вернется.

Однако в последнее время, когда все в поместье отладилось и заработало, как правильно сконструированная паровая машина, Николай несколько заскучал. Именно в этот период, разбирая старые бумаги, он наткнулся на свои студенческие дневники и перечел их, с особым теплом и вниманием вспоминая долгие беседы с Димитрием Ивановичем Чемесовым.

Они и послужили первотолчком. Теперь книга — труд, посвященный подробнейшему изучению уголовного права Империи с тщательнейшим анализом статей, предложениями, замечаниями и тонко подмеченными противоречиями и анахронизмами, требовавшими скорейшего пересмотра, была практически готова. Да что там! Если наконец-то остановиться и перестать ее перекраивать и править, так хоть сейчас на суждение критикам, а там, глядишь, и в печать…

Когда Николай писал ее, его смущало только одно. Ему казалось, что сам он слишком далек от реальной, насыщенной событиями людской жизни. О повадках водяных или кикимор и то больше знает, чем о том, что творится в преступном мире тех же островов. И на тебе! Словно накаркал! Брат убит… Служанка — милая хохотушка Наташа — тоже… Иван под следствием… А сам он чувствует себя жирным гусем перед Новогодними праздниками, который, по мнению хозяина, уже вполне созрел, чтобы отправиться под нож…

* * *

Сани, запряженные тройкой, Иевлев увидел издалека. Это было действительно потрясающее зрелище, и он остановился у развилки, поджидая и невольно любуясь несущимися во весь опор лошадьми. Никифор лихо осадил их, нарочно обдав стоящего на обочине человека снежной пылью, окутав теплым густым духом разогретых быстрым бегом животных.

— Садитесь, барин, — почти пропел он, все еще полный ветра и скорости.

— Зачем это?

— Барыня прислала. Она в деревне. Просит вас пожаловать. Садитесь, а то мне их не сдержать.

Поколебавшись, Иевлев забрался в сани, укрыл ноги пологом из медвежьей шкуры и небрежно откинулся на спинку. Но когда Никифор, разворачивая сани на узкой развилке дорог, заложил такой крутой вираж, что они едва не перевернулись, спокойствия поубавилось. А к моменту, когда впереди показалась деревня, Олег был уже совершенно убежден, что бородача подослали, чтобы элементарно покончить неудобного столичного гостя.

Когда же лошади как вкопанные замерли у добротной избы в конце улицы, появилось понимание совсем иного рода. Островной житель, ранее ничего подобного не испытывавший, Олег Иевлев осознал, что ездил он таким образом не в последний раз — ощущения были совершенно феерические. Никифор помог заезжему барину выбраться из саней и проводил его в дом. Там, в горнице, обнаружилась и Александра Павловна. Она уютно устроилась на лавке за столом и пила чай с редким в деревне, городским угощеньем — большими баранками. У самовара на хозяйском месте сидел седой как лунь старик с длинной окладистой бородой, в которой еще проглядывали темные пряди.

Иевлев присмотрелся, подмечая в нем нечеловеческие черты. Полукровка? И кто ж «наследил»? Впрочем, есть ли разница? Главное, держать ухо востро, когда имеешь дело с тем, кто, вполне возможно, обладает такими умениями и возможностями, что обычному человеку и не снились. И при этом человеческим умом и интеллектом, которые, в свою очередь, и представить было невозможно в голове у лесной нежити.

— Порфирий Иванович, — заговорила графиня, и Иевлев подивился тому явному уважению и почтительности, которые прозвучали в ее голосе. — Вот тот человек, о котором я вам говорила. Олег Федорович — друг Ивана Димитриевича. Он приехал сюда, чтобы найти настоящего убийцу Наташи. Но без вашей помощи ничего не получится. Сами знаете. Одна надежда на то, что в деревне что-то видели, заметили. Народ здесь наблюдательный, сметливый. Вы уж не откажите нам. Иван Димитриевич тогда рисковал жизнью из-за ваших деревенских ребятишек, заболел сильно, в больнице лежит, а теперь и в еще большей беде оказался — ведь убийство Наташи ему приписывают…

— Да, дела… — протянул старик, бросая быстрые испытующие взгляды на Иевлева. — Ну что ж, садись, островной гость, попей с нами чайку, коль не побрезгуешь.