ЛАЙМА

Звонок в дверь звучит неожиданно резко. Я даже не сразу осознаю, что это ко мне. Стою посреди кухни с тряпкой в руках, на автомате протираю уже чистую поверхность стола и только на втором звонке, уже более настойчивом, я успеваю опомниться.

Сердце откликается быстрее разума, хоть это и глупо.

Я никого не жду. Миша сказал, что очень вымотался за последние дни и сегодня не приедет.

Тряпка постепенно замирает на краю стола, пальцы медленно соскальзывают, оставляя влажный след.

Становится тягостно тихо, а потом еще один звонок вспарывает мрачное безмолвие, разрезая его пополам.

Я выдыхаю и неловко споласкиваю руки, наспех обтираю их полотенцем, приглаживаю волосы и только потом несусь к двери, будто там находится кто-то невыразимо важный для меня.

Щелчок. Второй. Ладонь опускается на ручку. Почему-то я знаю, интуитивно чувствую, кого сейчас увижу, но разум противится, объясняя, что этого не может быть, собираясь внутри в тугой узел.

Когда открываю, мир мой на доли секунды… останавливается.

Миша стоит напротив меня слишком близко, чтобы это можно было проигнорировать. Но и слишком неожиданно, чтобы это было реальностью.

Воздух резко выталкивается из легких, когда взгляд цепляется за ручку чемодана в его руке. Черный, большой — он стоит у Мишиной ноги как молчаливое продолжение всего того, что еще не сказано вслух.

Я проезжаюсь глазами вниз-верх и снова замираю на любимом лице — решительном, но слегка уставшем.

Он не объясняется, не улыбается, просто молчит, отчего удары сердца все громче и громче.

— П-привет, — едва шевелю губами и тут же замолкаю, проглатывая неуместные слова, ведь они все равно не складываются в нормальный вопрос. — Ты сразу с намеком?

Уголок его губ чувственно изгибается.

Миша делает вперед шаг, другой, закатывая чемодан. Он не спешит, но каждое его движение до того решительно, что я отступаю назад, предоставляя ему место. Чемодан легко перекатывается следом, едва слышно шурша по полу, а дверь за Мишиной спиной захлопывается.

Оба смотрим друг на друга, не скрывая обуревающего волнения и сомнений, после чего Миша категорично произносит:

— Собственно, я намекать не привык. Если не ты ко мне, то я к тебе. Принимай.

— А говорил, не приедешь сегодня… — мотаю головой, останавливая смеющийся взгляд на чемодане.

— Где душе лучше, туда и ноги идут, — потрясает еще сильнее, раня в самое сердце и моментально исцеляя, даже не касаясь.

— Ты большой оригинал…

— Да. И я все закрыл. Мне не хватило лишь немного времени тебе обо всем рассказать. Теперь все: прошлое осталось в прошлом.

Я прочищаю горло, не зная, что сказать. У меня шок.

— Обожаю твою улыбку, — роняет Миша задумчиво. — Особенно такую растерянную.

Взгляд его спокойный и собранный.

— У тебя есть удивительная привычка объявлять свои решения постфактум, — замечаю, мягко приближаясь на шаг.

— Потому что решение нужно сначала принять. Потом достигнуть результата. А я и так задержался.

Стягивает пальто.

Слова его звучат пробирающе. Мой взгляд сам собой цепляется за мелочи: за складку на рукаве рубашки, за едва заметную усталость в уголках глаз, за линию челюсти чуть жестче обычного.

Пальцы касаются его ладони, где-то глубоко в груди что-то очень мягко, но четко встает на место.

Мишина ладонь твердо ложится мне на спину. Он усмехается едва заметно, притягивая меня еще ближе. Расстояние между нами исчезает.

Я утыкаюсь лбом в его плечо, закрываю глаза, ловя потрясающее ощущение свободы и легкости. Жизни.

Слегка улыбаюсь, кивая в сторону чемодана:

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду разбирать твои вещи?

— Я не настолько наглый. Но позже, когда мы будем переезжать обратно ко мне, собирать их будешь уже ты.

— Так и будем мотаться с чемоданами, — хохочу, и так тепло на сердце…

— Да не дождешься. Все. Ты теперь моя…

Он касается губами моего виска, внутри разливается уютное тепло. Не могу передать все, что чувствую к нему.

Хочется кричать от счастья и молчать от ощущения того, что на сердце больше нет шрамов.

Сильные чувства не требуют точных доказательств, не просят времени на «подумать». Не живут в словах.

Просто однажды они становятся твердым решением, которое принимают и больше не пересматривают.