ЛАЙМА

Дверь за спиной закрывается глухо. Этот неприятный звук как символ странного нежданного конца… В груди на секунду становится пусто и холодно, будто я не в квартиру зашла, а в узкий нежилой коридор между входом и выходом.

Встречает меня лишь спокойная, почти чужая тишина.

Я машинально снимаю пальто, рывком вешаю его в шкаф, рукав застревает между створками. Поправляю, сдерживая наворачивающиеся слезы, руки начинают дрожать еще сильнее. Сапоги махом оказываются у стены, сумка — на тумбе, и все это автоматически, по привычке, которая спасает от необходимости думать, ведь думать не хочется. Совсем.

Холодный, сдержанный взгляд Миши ранит даже сейчас. Он казался совсем чужим.

Я провожу ладонью по лицу, будто можно стереть отвратительное ощущение, и направляюсь в комнату.

Вскоре приезжают сборщики и я оставляю их одних к гостиной, а сама иду в кухню, перепроверяя телефон.

— Бред… — шепчу себе под нос, резко подставляя чайник и откручивая кран. Не может же он вот так кучу всего себе напридумывать?!

Я звонила ему еще когда собиралась уезжать с работы, а вместо диалога получила сухое: «Перезвоню». Но до сих пор он о своем обещании и не вспомнил. Даже если я и не сделала ничего плохого, оставить это так не могу, я обязана достучаться!

Поджимаю губы.

Проваливаюсь в нашу с Мишей переписку, включаю аудиозапись.

Голос сначала не слушается — срывается, ломается, но я заставляю себя говорить ровно, спокойно как могу:

— Миш, это все совсем не так, как ты мог подумать. Ты просто зашел в очень неудачный момент, и я понимаю, как это выглядело со стороны, но я бы никогда… — дыхание сбивается, я делаю паузу, собираюсь, — я бы никогда не пошла против тебя. И за спиной ничего не делала бы. Я тебе все собиралась рассказать, передать весь разговор. Пожалуйста, перезвони. Меня твое молчание убивает.

Отправляю.

Секунда.

Две. Три.

Экран гаснет.

И ответа, конечно, нет. Оо… сообщение вообще не доставлено.

Как во сне я принимаю работу, расплачиваюсь за сборку и остаюсь одна. Оттираю пыль после работ и водружаю на чистую отполированную полочку одинокий томик Булгакова. «Мастер и Маргарита».

Я сама не помню, как именно эта книга оказалась в моих вещах, но теперь она красуется в самом центре пустых полок… и это выглядит как насмешка.

Слишком пусто и одиноко, слишком не про меня.

В какой-то момент просто опускаюсь в кресло, сжимаю подлокотники, и горячая волна сожаления поднимается к горлу и к глазам.

— Ну не мог же он так просто… — бормочу себе под нос, и шепот предательски дрожит.

Да он не мог поверить!

Если хоть на секунду допустил, что я могла…

— Черт… — выдыхаю, стирая слезы тыльной стороной ладони.

Проверяю, прочитано ли СМС: да! Прослушано! И все.

Сердце неприятно сжимается, будто его сдавили изнутри.

Серьезно? Даже не потрудился ответить?!

Вечер медленно оседает на моих плечах, и давит, и давит, и давит… Серый свет льется из окна, растворяясь в комнате. Я не зажигаю свет, путаясь в мыслях.

Если он злится, мы могли бы спокойно обсудить. Если ему некогда — неужели за весь вечер так и не нашел возможности перезвонить?

Звонок в дверь разрезает тишину резко, заставляя вздрогнуть.

Поднимаюсь быстро, спотыкаюсь даже, вытираю ладонями лицо, но нос все равно предательски шмыгает, и я даже не пытаюсь это скрыть, когда открываю.

Он…

Миша, хмурясь, стоит на пороге.

С усталым взглядом, с растрепанными волосами, с увесистым бумажным пакетом в руке.

Пару секунд мы просто смотрим друг на друга.

— Я тебя уже и не ждала сегодня.

— Зря. Мы же договорились, — роняет он разбито, изучающе вглядываясь в мое лицо. — А ты чего расстроенная такая?

— Потому что в тебе не уверена. Сказал перезвонишь, а сам… Мог бы хоть на голосовое ответить.

— А. Это, — тянется к карману и вытаскивает телефон с темным экраном. — Да у меня батарея села. Можно у тебя тут подзарядиться?

И входит, не дожидаясь одобрения, не сводит с меня пытливого взгляда.

— Миш, ты что правда поверил? — слова вырываются сразу, сбивчиво и торопливо. — Он же зашел и начал говорить всякую чушь, угрожал мне. Я не собиралась ничего от тебя скрывать, я бы тебе все рассказала, честно, каждое слово! И вообще… я… — голос ломается. — Я тут места себе не нахожу! А ты перезвонить не можешь хоть на минутку!

Миша смотрит с сожалением и немного виновато, молча наблюдает, как выходят мои эмоции.

В его взгляде нет ни злости, ни холодной отстраненности, которую я уже успела себе придумать за этот вечер. Только усталость и что-то еще — очень… мягкое. Теплое.

Пакет с тихим шуршанием опускается на пол.

Миша шагает ко мне и в следующую секунду резко, почти жестко притягивает меня к себе. Я даже не успеваю вдохнуть.

Мои ладони у него на груди, я чувствую под пальцами плотную ткань и живое, настоящее тепло. Миша прижимает к себе все крепче, будто собирается сломать мне ребра.

Проводит щекой по волосам. Губы его касаются макушки — коротко, почти невесомо.

— Тихо-тихо, — выдыхает он, так сладко звучит это его утешение. — Все я видел, и слышал, и понял правильно. И если бы в тебе сомневался хоть каплю, я бы первым делом к тебе приехал поговорить. Но я приехал в конце сложного дня туда, где меня точно ждут и мне точно рады.

Я замираю. Сердце все еще колотится, но уже по-другому.

Он чуть отстраняется, но не отпускает — ладонь остается на моей спине, теплая, твердая.

— А еще ты не умеешь врать, — уголок его губ едва заметно поднимается. — Просто Рзаев этого не заметил.

Я всхлипываю, не то смеюсь, не то снова собираюсь заплакать:

— Мне пришлось хоть что-то сказать ему, чтобы он отстал…

— Если еще такое повторится, просто звони мне. Можно охране. Они предупреждены.

Мое дыхание медленно выравнивается. Тело все еще помнит напряжение, но рядом с Мишей оно отступает — осторожно, шаг за шагом.

— Почему же тогда ты не перезвонил? — расспрашиваю, задирая голову.

Он чуть вздыхает, проводит ладонью по моим волосам, приглаживает их так, будто ничего важнее для него сейчас нет.

— Потому что если бы позвонил раньше, — тихо, с легким нажимом отвечает Миша, — сказал бы лишнее, — его взгляд прямой. Глубокий. — А я не хочу наговорить лишнего, чтобы потом сожалеть и извиняться, — добавляет ласково. — Мне нужно было остыть и кое-что успеть сделать.

И в груди что-то медленно, осторожно расправляется.

Я утыкаюсь лбом ему в плечо, выдыхая наконец спокойно.

— Долго ты там стоял?

— Достаточно.

— То есть… — отодвигаюсь ретиво. — То есть ты намеренно подслушивал? Меня проверял, что ли?

— Не тебя, а его. Хотел узнать, как далеко он готов зайти и какими методами действует.

— И как? Узнал?

— Я понял, что мое слабое место ему теперь известно. Давай ты до конца недели дома посидишь? Выспишься.

— Но… — уже хочу возразить, но Миша меня перебивает.

— Если хочешь, можешь работать удаленно, я лично попрошу специалиста настроить тебе все программы.

Я переплетаю наши пальцы, думая о том, что это не такая плохая идея. Особенно выспаться! Как оказалось, я в этом мастер! И вдруг подмечаю непривычные шероховатости на костяшках.

— Миш, а это что?

Опускаю глаза и вижу стертую кожу на его руке.

— А… это… мелочь, — ухмыляется.

— Ты что, врезал ему?

— Да он на меня, наверное, уже заяву катает.

— Ну и что мне с тобой делать? — печально мотаю головой.

— Давай хотя бы поужинаем, — он голодно косится на бумажный пакет. — А все остальное потом. Кстати, — бросает он невзначай и к тому же слишком весело, заставляя меня подавиться воздухом. — Если что, то ты сегодня уволилась.