На мгновение наступила глубокая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Их время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но обсуждать больше было нечего.

Наконец Боман поехала к двери, словно собиралась проводить гостей, однако стук снаружи заставил ее остановиться.

В кабинет вошел молодой человек.

— Почта, — коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежал сложенный номер утренней газеты. Именно фотография Абеля Островски и заголовок о зверском убийстве напомнили Хогарту, зачем они, собственно, пришли. Появление курьера пришлось как нельзя кстати.

— Ужасная история. — Хогарт кивнул на газету.

Боман вопросительно взглянула на него, затем развернула лист и прочла заголовок.

— Говорят, Островски был одним из лучших нейрохирургов, — добавил Хогарт, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Мир огрубел. Но будь он ясен, искусства бы не существовало.

Линда Боман снова сложила газету и протянула им руку. Больше сейчас из нее ничего не вытянешь.

Когда они шагали по коридору к выходу, Хогарт покосился на племянницу.

— Ничего получше автомеханика тебе в голову не пришло?

— Реставратор олдтаймеров, — поправила она. — И чего ты вообще кипятишься? Мы ведь кое-что выяснили!

— Только не говори, что тебя и правда заинтересовала вся эта живописная чепуха.

— Не притворяйся! — Татьяна нахмурилась. — Мне нравится то, что она делает. Это не какое-нибудь барочное дерьмо, а настоящее интеллектуальное искусство.

— Нравится? Ты хоть раз была на вернисаже?

— Нет.

— Там одни психи ошиваются. — Хогарт сморщил нос. — Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для культурных новостей, поцелуйчики в щеку.

— А других предрассудков у тебя нет? — Татьяна бросила на него выразительный взгляд. — Нам только что объяснили, что в живописи ремесла не меньше, чем искусства. Кроме того, Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в Михайлергруфт. Мы как-то были там со школой. Уж туда точно не забредет ни один репортер светской хроники. Возьмешь меня сегодня вечером с собой?

Хогарт резко остановился.

— А кто сказал, что я туда пойду?

— Я же тебя знаю. С твоей показной неприязнью ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы пойти одному.

— Ах ты мелкая…

Хогарт осекся: навстречу им шел Приола.

— Ну что? Остались довольны? — крикнул ректор еще издалека.

— Профессор Боман — потрясающая женщина, — быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна снова успела пуститься в свою историю про бывшую жену-лесбиянку и лавку марионеток в Амстердаме.

Перед внутренним взором возникла Линда Боман. В этот миг Хогарт понял, что его чувства к ней более чем двойственны. С одной стороны, он никак не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывает. С другой — он ни секунды не колебался бы, доверяя этой женщине племянницу для серьезного профессионального обучения, даже если речь шла всего лишь о безденежном ремесле художника.

— Она многое рассказала нам о себе, — добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно уже мечтала повторить путь профессора Боман.

— В самом деле? — Приола удивленно посмотрел на нее. — После той истории с родителями она редко говорит о себе.

Хогарта вдруг осенило.

— Ее отец — не тот самый Эрнест Боман, издатель?

— Именно. Владелец издательства Боман. Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

— Только по прессе. — Хогарт попытался вспомнить. — Он умер примерно три года назад…

— В новогоднюю ночь 2004-го. — Приола вздохнул. — Это был влиятельный человек, он всегда поддерживал нужды Академии.

— Сестра Линды Боман тоже преподает в Академии? — спросил Хогарт.

— Нет.

Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише и больше не разносился по коридору.

— Мадлен совсем из другого теста. Она художница… — Он пожал плечами. — …неудачливая художница, если вам интересно мое мнение. Для преподавания она слишком нелюдима и слишком замкнута в своем мире. Надеюсь, вы однажды проявите себя лучше, юная леди, потому что я был бы рад приветствовать вас здесь осенью.

Приола улыбнулся Татьяне.

— Я постараюсь.

Приола поднял руку на прощание и поспешил дальше по коридору.

После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя разведенными пальцами знак победы, выехала со стоянки, Хогарт остался у своей машины один.

Он смотрел ей вслед: Татьяна на своём байке сделала круг вокруг фонтана и так резко дала газу, что из-под колес брызнул гравий.

Наконец она исчезла.

В тот же миг у Хогарта зазвонил мобильный. Это была Лиза, его связная в «Телекоме».

Примечания переводчика:

Михайлергруфт — венская крипта при церкви Святого Михаила; реалия сохранена в транскрипции.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 6

Хогарт неторопливо прошёл по столовой больницы Кайзерин-Элизабет, где Абель Островски прежде, в должности примария, возглавлял отделение неврологии и Институт физикальной медицины. Было уже четыре часа пополудни, и желудок у Хогарта начал урчать. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и оглядел зал.

По сведениям Линды, в ночь убийства Островски сделал всего два звонка: в 17.30 — с домашнего телефона семье Зайдль и пять минут спустя — с мобильного на автоответчик Курта.

К тому времени Хогарт тоже успел позвонить Зайдлям, застал у телефона мать и выяснил, что её сын Эдуард работает архивариусом в больнице Кайзерин-Элизабет. Эдди, как она его называла, сейчас был на смене, и, едва женщина повесила трубку, Хогарт сразу выехал.

Теперь он стоял в больничной кафетерии и высматривал мужчину лет тридцати, с высоким лбом и иссиня-чёрными волосами, который, по словам портье, как раз ушёл на кофейную паузу. В столовой было полно пациентов — с костылями, в инвалидных креслах или рядом со стойками для капельниц.

Пахло кофе и пирожными; тихую музыку из радио перекрывал гул голосов — больных и их посетителей. Заметив мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, подходившего под описание Зайдля, Хогарт направился к его нише. Под больничной курткой у молодого человека виднелась футболка «Slipknot».

— Меня зовут Питер Хогарт. У вас найдётся минутка?

Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси перед Хогартом.

— Эта дрянь прогрызает кишки, как термиты деревянный столб.

— Моя бывшая подружка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, — пояснил Хогарт.

Эдди несколько мгновений смотрел на него с недоверием.

— Понятно. Ну, приятного аппетита.

— Я здесь из-за примария Островски.

Эдди вскинул брови.

— Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт повертел банку в пальцах, стараясь не выдать удивления.

— Я ещё утром, как только прочитал в газете про убийство, позвонил в участок.

Эдди отодвинул пустую чашку и подался вперёд.

— Правда то, что там пишут? Ну, про эти жуткие порезы и что его прямо разделали?

— Об этом я ничего сказать не могу, — ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт явился из уголовной полиции проверить его сообщение: он даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провёл пальцами по трёхдневной щетине, гуще всего росшей на подбородке. Как-то не был он похож на человека, который всё ещё живёт с матерью. Хотя кто-то же должен был гладить ему футболку «Slipknot».

— Перерыв закончился, мне пора обратно в подвал, в архив. Лучше пойдёмте со мной вниз, там и расскажу, что Островски от меня хотел.

— А если прямо сейчас? — нажал Хогарт.

Он подумал о пожаре в кассе медицинского страхования, который ему ещё предстояло расследовать для «Medeen & Lloyd».

— Эй, мужик, полиция полицией, но получать нагоняй от старшего врача я не собираюсь. Перерыв кончился.

— Пять минут, — попросил Хогарт.

— Нет!

Хогарт вздохнул и обернулся. Сквозь кафетерий, в вестибюле больницы, он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Полицейский огляделся и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье.

Более неподходящий момент, чтобы попасться следователю на глаза, трудно было представить.

Хогарт вскочил.

— Ладно, идёмте!

— Ну вот.

Эдди неторопливо поднялся.

Пока Айхингер показывал служебный жетон и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске — четыре дня кемпинга с друзьями на фестивале под открытым небом. Погода стояла отличная, группы играли отпадно, зато пиво, как всегда, было тёплым, как суп.

А в архиве за это время папки, небось, уже до потолка громоздятся. Хогарт слушал вполуха, всё время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он увидел, как портье жестом направил полицейского в обеденный зал.

Когда Айхингер высунулся из окошка портье, дверь лифта открылась, и Эдди с Хогартом исчезли в кабине. Прежде чем створки с мелодичным звоном сомкнулись, Хогарт успел выглянуть в щель.

К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Наверняка он пробудет в столовой не дольше пары минут, а потом вызовет Эдди к стойке информации по громкой связи.

Пока светящиеся цифры отсчитывали спуск на третий подземный этаж, Эдди всё ещё рассказывал о концерте «Rammstein».

Через несколько секунд дверь на самом нижнем подвальном уровне открылась со звоном. В кабину втянулся типичный больничный запах — мазей, спирта и дезинфекции. К нему примешивался дух пластиковых панелей, которыми был обшит коридор.

Это напомнило Хогарту о визитах к смертному одру отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах: стоило войти в клинику, и тот вместе с воспоминаниями уже не выходил из головы.

Хогарт пошёл за Эдди по коридору к архивным помещениям.

— Что Островски обсуждал с вами в пятницу вечером?

— Ну, он мне позвонил. Был страшно взвинчен. По телевизору как раз шла документалка про «Ваккен». Сначала я вообще не понял, кто это, а потом вспомнил. Его тогда называли «примарием с золотыми пальцами». Если кто и мог справиться со сложной операцией, так это он.

— Чего он хотел? — перебил его Хогарт.

— Это было полное безумие. Ему срочно понадобился доступ в архив. Лучше всего, если бы мы встретились в больнице в тот же вечер, но я, к счастью, смог отложить всё до утра понедельника. По выходным в архиве всё равно никто не дежурит. Он согласился и вдруг бросил трубку. Я бы, наверное, вообще забыл об этом разговоре, если бы сегодня в газете не прочитал про зверское убийство. Сразу позвонил в участок.

— Какие документы интересовали Островски?

— Ему нужно было что-то за 1988 год.

Эдди отпер дверь архива, но осёкся: та распахнулась сама, прежде чем он успел повернуть ключ во второй раз.

— И всё?

— Больше он ничего не сказал.

— Спасибо.

Хогарт уже собирался отвернуться, когда увидел, как рука Эдди шарит в темноте, хватая пустоту.

— У вас уборщица в кабинете тоже вечно всё переставляет? — донёсся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Рука Эдди скользила по столу, пока не нащупала настольную лампу; он щёлкнул выключателем. Комната мгновенно осветилась.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов. У задней стены в ряд располагались три закрытые двери — вероятно, в отдельные архивные секции. Во всяком случае, здесь папки до потолка не громоздились.

Хогарт вошёл и провёл пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

— В моём кабинете уборщица хотя бы пыль вытирает.

Он вопросительно посмотрел на Эдди.

— Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошёл к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, когда Хогарт положил ему руку на предплечье. Затем вынул из кармана пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь.

В свете лампы на металле отчётливо виднелись царапины. Кто-то сломал цилиндровый замок клещами, открыл дверь, а потом вставил цилиндр обратно.

Хогарт сунул руку в пиджак и выудил латексные перчатки, которыми уже пользовался утром на вилле Островски. Он открыл дверь и нажал выключатель на стене.

Ряд неоновых ламп замигал, высветив узкий проход, до самого потолка заставленный картотечными шкафами. Воздух здесь был тяжёлый, спёртый.

— Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висевшую на шнуре у стены.

— Для начала есть алфавитный именной реестр пациентов со ссылкой на соответствующий номер поступления…

Его перебил звонок мобильного.

— Портье, — простонал он, взглянув на дисплей.

Он уже собирался ответить, но Хогарт покачал головой.

— Ещё одну минуту, — попросил Хогарт.

Эдди перевёл телефон в беззвучный режим и сунул в карман брюк.

— В шкафах дела по каждому отделению разложены в хронологическом порядке — по номерам поступления пациентов.

— Звучит сложно.

Эдди рассмеялся.

— Кому вы это говорите? Наш бывший старший врач травматологии, старый пьянчуга доктор Фальтль — врач паршивейший, зато педант до мозга костей, — придумал эту систему, и мы до сих пор по ней вносим данные.

Эдди развёл руками.

— Представляю вам: метод Фальтля, прямо из каменного века!

— Электронного архива нет?

— Теперь есть. Но данные за 1988 год лежат в этих шкафах.

В резиновых перчатках Хогарт снял книгу с крючка. Сначала пролистал её с конца к началу, до буквы «О». Однако записи на фамилию Островски не нашёл. На букву «Д» не было ничего вроде Дорнауэра, а когда он дошёл до «Б», из книги выпало несколько разрозненных листов.

Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

— Это не я! — запротестовал Эдди.