— Копецки и ребята из «Кобры», которые вчера ночью пытались арестовать Мадлен, целый час плутали по лесу, прежде чем нашли мельницу. Эта паршивая бумажка лежала утром у меня на столе.

Гарек перевернул лист. На обороте было написано: «Веселись, надень туристические ботинки, дружище».

— Коллеги из «Кобры» всегда отличались особым чувством юмора.

— И больше у тебя ничего нет?

— Пока никого не могу достать. Группа «Кобры» вывозит какого-то чеченца из страны рейсом AUA, а у Копецки по графику четверг выходной. Он даже трубку не возьмёт, если соседний дом загорится. Рад, что он хотя бы этот план мне нарисовал.

Гарек сложил листок.

Они дошли до винно-красного «Опеля» Гарека, всё больше напоминавшего груду металлолома.

— Я знаю, где живёт Мадлен, — сказал Хогарт.

— Могу себе представить, старик.

— Дорога там такая заковыристая, что ты ни за что не найдёшь. К тому же я знаю, где висит ключ от дома.

Гарек прищурился.

— А старая Браунсторфер?

— Если я понадоблюсь криминальной полиции при оперативных действиях, заседание перенесут.

Гарек закусил нижнюю губу.

— Не сработает.

— С Хаузером не сработало бы. Но Плассоник ничего не знает о повестке.

Хогарт взглянул на смятую схему в руке Гарека.

— Ты потеряешь минимум час-другой, пока найдёшь мельницу.

— А ты рискуешь головой, если не явишься в суд.

Гарек снова посмотрел на часы.

— Во сколько заседание?

— В 13:15.

— Слушай, сделаем так: ты показываешь мне дорогу, а я объясняю дамам в канцелярии Мэгги Браунсторфер, что твоё присутствие по делу Мадлен Боман крайне желательно. Судью и прокурора это, конечно, не впечатлит, но, может, за это время мы продвинемся в деле — а ты выиграешь немного времени.

— Звучит неплохо.

— Звучит хреново, но другой возможности у нас нет.

Гарек открыл машину.

— Мне нужно сначала забрать в суде ордер на обыск и подцепить Крайника из криминалистики. Он, наверное, ещё дома в постели. Где встречаемся?

— Перед виллой Островски.

— Ладно. Через час. Но ты только ведёшь нас туда и отдаёшь ключ. В дом не входишь.

— Меня это устраивает, — ответил Хогарт. Для начала.

Примечания переводчика:

КТУ — Криминалистическое экспертное управление, подразделение, занимающееся техническим и forensic-анализом вещественных доказательств.

AUA — Austrian Airlines, австрийская авиакомпания. В тексте сохранена аббревиатура, поскольку она передаёт местную австрийскую реалию.

«Кобра» — австрийское спецподразделение полиции, официально Einsatzkommando Cobra. В русском тексте название передано транслитерацией.

Каленберг — холм и район в Венском лесу, популярное место в Вене; здесь важен как труднодоступная лесистая местность.

Вена-Дёблинг — девятнадцатый район Вены, включающий престижные кварталы и окраинные лесистые зоны.

Мейдлинг — район Вены; упоминание «мейдлингской аферы в квартале красных фонарей» отсылает к прежнему делу Хогарта.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 24

Хогарт вел машину по Хёэнштрассе к Каленбергу. Гарек и эксперт-криминалист держались следом в винно-красном «Опеле». В магнитоле крутилась кассета Мадди Уотерса, а Хогарт тем временем звонил в Вильгельминеншпиталь, где лежала Элизабет Доминик.

Со вчерашнего дня ее состояние не улучшилось. Она по-прежнему страдала от последствий сотрясения мозга, и сейчас ее как раз везли из травматологии на рентген — лежа, с наложенным гипсом. Дежурный врач не позволил Хогарту поговорить с ней.

Тогда Хогарт заказал в своем цветочном магазине еще один букет и снова велел доставить его в клинику, в палату Доминик, вместе с карточкой. Доверьтесь мне — я доведу это дело до конца. Дюжина роз, конечно, не могла заглушить угрызения совести, но сейчас у него не было времени навестить ее.

Следующим звонком он связался с химической лабораторией на Розенштайнгассе, куда Доминик отвезла следы пожара из архива больничной кассы. Он попросил соединить его с Альбертом — тем самым, который, по словам Доминик, считался лучшим на своем курсе.

Как всегда, сперва возникли трудности. Лишь когда Хогарт объяснил, что он знакомый Доминик и работает на Кольшмида из «Medeen & Lloyd», химик согласился рассказать по телефону, что ему удалось установить.

Поначалу Хогарт не понял ни слова из всей этой профессиональной тарабарщины про октановые числа и объемные проценты. Интересно стало только тогда, когда парень упомянул: разогретый пластик не просто покрыл расплавленное стекло, а смешался с ним, прежде, чем оно застыло.

И в пластике, и в осколках оконного стекла обнаружились следы бензина. «Супер Плюс», неэтилированный, с двадцатью одним процентом алкенов, — остальное Хогарта уже не занимало.

Кроме того, сегодня утром химик сам побывал в архиве, чтобы осмотреть место, которое описала ему Доминик. Из-за огромного количества пластика он предположил, что речь шла о двух бензиновых канистрах по двадцать литров каждая: черных емкостях с зеленой завинчивающейся крышкой и съемным зеленым носиком.

Судя по высокому содержанию золы, на каждой канистре, вероятно, была большая бумажная этикетка. Марку назвать он не мог. Подходящих вариантов нашлись бы десятки, и Хогарту следовало бы перестать действовать ему на нервы. На данный момент Хогарту хватило и этого. Он сунул мобильный в нагрудный карман.

Когда Хогарт миновал автобусное кольцо, он заметил, как сильно потемнел горизонт. Облака уже затянули все западное небо. Сегодня вечером над городом разразится мерзкая гроза — такая же, как тогда, когда он был с Мадлен на Ангельской мельнице.

В том неприметном месте между соснами они свернули на лесную дорогу. Кованые ворота стояли открытыми. Ребята из «Кобры» наверняка вскрыли их автогеном. Гарек ехал за Хогартом до самой вершины холма.

Машины они оставили перед колодцем. Прежде чем выйти, Хогарт надел наплечную кобуру и вложил в неё «Глок». Береженого Бог бережет.

Крайник из отдела криминалистики оказался тем самым долговязым типом с взъерошенной шевелюрой и очками а-ля Джон Леннон, которого Хогарт уже видел у квартиры Фальтля. Вид у него и правда был еще довольно сонный.

Они с Гареком несли по два больших чемодана каждый; внутри лежали инструменты Крайника. Хогарт провел их мимо колодца и погреба к дровяному сараю. Там он снял с доски над дверным косяком связку ключей и отдал им.

— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в Земельном суде и перенес твою встречу — срочные следственные действия. — Гарек сунул ключи в карман брюк. — Все. Обратно дорогу найдем сами.

— Я пока подожду здесь.

— Зачем? Это может занять несколько часов.

Хогарт кивнул в сторону мельницы.

— Если вы там найдете что-нибудь, связанное с пожаром в территориальной больничной кассе, я хочу об этом знать.

— Старик, ты, похоже, вообще не умеешь отступать? Это был не поджог, — проворчал Гарек.

— Да-да. Просто вспомни обо мне, если наткнетесь на что-нибудь странное.

Пока Гарек и Крайник шагали ко входу в мельницу, Хогарт оглядел вершину холма. При дневном свете окрестности выглядели не так призрачно, как ночью.

Только теперь он заметил, что Мадлен поставила не одну, а сразу несколько ловушек для куниц. Навскидку он насчитал семь деревянных клеток. У каждой створка была открыта. Стальные пружины взведены, а на качалках лежали куриные яйца, вымазанные пометом; Мадлен, должно быть, раздобыла их на какой-нибудь ферме.

Если здесь расставлено столько ловушек, значит, лес просто кишит куницами. Он ненавидел этих тварей и больше всего хотел бы поймать того типа, который в ущелье скакал по крыше «Мерседеса», пока сам Хогарт лежал под машиной.

Через несколько минут после того, как оба следователя скрылись в мельнице, на втором этаже загорелся свет. В комнатах им, пожалуй, предстояло провозиться долго.

Хогарт подошел к мельнице и вошел в мастерскую. Массивные каменные стены хранили холод, и его передернуло. Пахло масляными красками и керосиновыми лампами, висевшими на потолочных балках.

Он машинально направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гаугина. Письма Гаугина, того врача и ученого из венского Наррентурма, его не интересовали… но письма Браунинга!

Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь, перед ним, лежат документы с мыслями, идеями и предложениями к фильму Браунинга «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. У него дрожали руки, когда он прикасался к похожей на пергамент бумаге и проводил пальцами по чернилам.

Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал за этот документ — в рамке, на стене, прямо рядом с письмом Густава Майринка, которое в прошлом году увез из Праги.

Услышав наверху голос Гарека, он быстро захлопнул папку и спрятал ее в жестяную шкатулку, найденную под стопкой журналов. Сердце забилось чаще. Он замер, прислушался. На лестнице было тихо.

Не трогая больше ничего, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и принялся рассматривать картины Мадлен. Цикл «Наррентурм»! Скрюченные зародыши, уродливые детские тела, лица в шрамах, ампутированные конечности, швы и открытые раны.

Рожденные воображением безумного врача и перенесенные на холст еще более безумной художницей в жутких красных и оранжевых тонах.

Невольно Хогарт вспомнил фотографии трупов Островски и Дорнауэра, которые Гомес принес ему домой. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства обретали новый смысл. Три причудливых живописных цикла и три причудливых убийства.

Истерзанное, изрезанное тело Островски, привязанное к стулу в позе зародыша, перекликалось с мотивами из цикла «Наррентурм». Фотографии уголовной полиции и судмедэксперта можно было бы держать прямо рядом с картинами — словно тело Островски послужило для них моделью.

Голое тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вниз головой в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы за городом» — ту работу, которую сам Хогарт видел на выставке в Михалеркеллере.

Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванне, с десятками гвоздей в теле, был похож на ставший плотью Шток-им-Айзен… на мужчину с той картины, что висела в кабинете Линды в Академии. Она сама объяснила ему, что картина относится к периоду, когда Мадлен писала цикл о венских легендах.

Островски, Дорнауэр, Фальтль… Согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно таков был порядок убийств в ту ночь с пятницы на субботу. Чем дальше продвигалась Мадлен, тем сильнее она, казалось, тянулась к своим ранним циклам, словно мысленно возвращалась в собственное прошлое.

Если когда-нибудь случится четвертое убийство, возможно, она выберет мотив из одной из самых ранних своих работ.

Разумеется, ни один судья в мире не потратил бы и секунды, чтобы проследить за ходом мыслей Хогарта, но связь была слишком явной, чтобы оказаться простой случайностью.

Почти наверняка убийства Мадлен подчинялись определенной системе. Чувство символики у нее имелось — иначе она едва ли сохранила бы до сегодняшнего дня ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала сестру, чтобы теперь калечить ими новых жертв. На этот раз — людей, близких ее сестре.

Ему снова вспомнилась догадка Гарека: обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался. Эти двое жили в совершенно разных мирах.

Хогарту вдруг понадобился свежий воздух. Болезненная атмосфера мастерской вот-вот свела бы его с ума. Он выскочил наружу и полной грудью вдохнул прохладный лесной воздух.

Почувствовав запах земли и сосновой хвои, он немного успокоился. Где-то далеко глухо прокатился гром. Гроза приближалась.

Идя к задней стороне мельницы, он снова перебирал в уме все, что знал. Заодно обшарил карманы пальто, но тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За стеной и в самом деле лежало высохшее русло ручья, о котором рассказывала ему Мадлен.

Ветки и хвоя хрустели под ботинками. Из леса донесся крик сычика. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который будто бы столкнул жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая легенда.

И все же Мадлен была ею одержима — так же, как историей повитухи, жившей на мельнице и сделавшей тысячи абортов. Довольно вдохновляющее место для окончательно свихнувшейся художницы.

Хогарт пошел вдоль русла, обогнул мельницу и снова вышел к колодцу. Камни поднимались из земли ему до пояса. С обеих сторон виднелись углубления, в которых раньше, вероятно, стояла деревянная рама с воротом и лебедкой, чтобы опускать вниз ведро.

Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло тухлым, прелым смрадом. С внутренней стороны из камня выступали зацементированные железные скобы. Четвертую еще можно было различить, дальше шахта тонула во мраке.

Идеальное место, чтобы избавиться от улик, — а Гарек или Крайник в этот колодец точно не полезут. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный бортик, снял наплечную кобуру. Потом перелез через край.

Конечно, лезть в эту грязную дыру в новых лаковых туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел утром для визита на кладбище, было чистым безумием. Но плевать. В шкафу у него висели и другие костюмы.

Вместо первой скобы из стены торчали только два тупых железных стержня. Главное — не напороться. Когда он перенес вес на вторую скобу, прут с хрустом выломался из камня.

Хогарт сорвался. Он успел вцепиться в край, ободрал ладони и разорвал рубашку на локте. Тяжело дыша, подтянулся и перевалился обратно через бортик. Идиотская мысль — лезть в этот многовековой колодец.

И все же желание добраться до дна не отпускало. Пусть Гарек и криминалист хоть весь дом перевернут вверх дном. Мадлен наверняка не была настолько беспечна, чтобы оставить изобличающие улики на ночном столике. Если она что-то и спрятала, то уж точно здесь, в шахте.