Его захлестнуло сострадание. А следом — внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.

Годы насилия. Целое детство. И всё это — со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.

Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.

— Дрянь же мы раскопали, — сказал он и собрал фотографии.

— Таким свиньям надо отрезать член, — выдавила она бесцветным голосом.

Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.

Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Расслабься, — приказала она самой себе.

Когда ей удалось взять себя в руки, она протянула Хогарту копии протоколов. При мимолётном касании он почувствовал, какие холодные у неё пальцы.

— Можем считать, что документы настоящие? — спросил он.

— Греко так же, как и мы, хочет поймать убийцу женщин, — без колебаний ответила она. — Он не стал бы подсовывать нам выдуманные обвинения.

Хогарт подумал об оружии в багажнике.

— Прежде чем действовать сгоряча, нужно всё проверить. Зайиц упоминал второго сына — этого неудавшегося мальчишку. Нам стоит навестить Романа Зайица, брата Михи.

Как у всякой частной сыщицы, у Ивоны были свои источники. Пока она обзванивала нужных людей, Хогарт нарезал круги вокруг машины и курил одну сигарету за другой.

Когда он раздавил об асфальт четвёртый окурок и уже начал гадать, почему разговоры тянутся так долго, Ивона взволнованно опустила стекло. Она только что говорила с женой бывшего школьного приятеля: та работала в налоговом управлении и имела круглосуточный доступ к электронному архиву данных.

После долгих поисков Ивона наконец получила адрес и телефон Романа. Фамилия у него оказалась вовсе не Зайиц, а Кошице: он взял фамилию жены. Теперь уже тридцатисемилетний Роман жил с семьёй в Праге, но в этот вечер дома его не было. На заднем плане у его жены кричали дети, и она объяснила по телефону, что муж работает на кирпичном заводе, а смена закончится только после полуночи.

Едва Ивона закончила рассказывать, Хогарт уже сидел за рулём, заводил машину и просил её объяснить дорогу к заводу.

«Кирпичный Бём», как фабрику называли в народе, находился довольно далеко, в восточной части Праги, там, где когда-то добывали глину для производства кирпича. К территории предприятия они добрались вдоль заросших бурьяном железнодорожных путей, прежде служивших заводскому транспорту.

Между искусственным пожарным прудом и рядом жестяных бараков располагалась заводская парковка. По убогим ржавым развалюхам, стоявшим здесь, нетрудно было понять, как скверно платили сменным рабочим в «Кирпичном Бёме».

Фабрика стояла за забором. В пустой будке проходной горел свет, но дежурный находился в нескольких метрах от неё, у живой изгороди, и стоял к ним спиной. Пока он мочился в кусты, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом.

Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее пахло обожжённой глиной. Навстречу ударил густой жар, словно вся фабрика раскалилась, как доменная печь.

Зданию из красного кирпича с зарешечёнными окнами наверняка было больше ста лет, и Хогарту оно напомнило тюрьму времён монархии. Три трубы извергали чёрный дым, растворявшийся в облаках. Над входными воротами крупными, местами облупившимися цифрами красовался год: 1894.

Сквозь гофрированную обшивку доносились стук машин и лязг транспортёрных лент. Как раз в этот момент протяжный рёв гудка возвестил перерыв — ровно в девять вечера.

Когда Ивона и Хогарт вошли внутрь, шум сразу усилился втрое. Здесь было заметно жарче, чем у ворот. Красная пыль на полу смешивалась с дождевой водой, капавшей через дыру в крыше, и превращалась в вязкую жижу.

Ивона отказалась идти дальше. Из бокового крыла им навстречу вышел рабочий в сером комбинезоне; перед собой он толкал тележку с запасными частями. Когда Ивона попросила его позвать Романа Кошице для короткого разговора, мужчина недоверчиво оглядел её. Наконец он молча оставил тележку и исчез между несколькими списанными погрузчиками.

Пока они надеялись, что рабочий вернётся с Романом, Хогарт огляделся. Было жутко думать, в какой дыре брат Михи вынужден вкалывать, чтобы прокормить семью, тогда как сам Миха проводит дни в родительском доме на Староместской площади.

Рабочий появился снова и, ничего не сказав, покатил тележку дальше. Минут через пять к ним вышел высокий мужчина с густыми чёрными кудрями, в грязном комбинезоне с нагрудником и грубых рабочих ботинках со стальными носами.

Он стянул перчатки и вытер рукавом вспотевший лоб; на коже осталась тёмно-красная полоса. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показывал им доктор Зайиц.

У Романа всё ещё были те же резкие, угловатые черты лица и серьёзный, понимающий взгляд, какой был у него уже в юности. Хогарт гадал, как он отреагирует, когда Ивона заговорит о тяжких обвинениях против его семьи. Этот человек вполне мог выставить их обоих с фабрики вон.

Ивона протянула Роману Кошице руку, заговорила с ним по-чешски и упомянула телефонный разговор с его женой. Хогарта она представила как венского страхового детектива. Роман поднял брови и тут же сказал по-немецки:

— На этом заводе сто двадцать человек работают посменно. У меня мало времени, мне надо к печи. Что вам нужно?

Хогарт удивлённо посмотрел на него.

— Вы говорите по-немецки?

— А что ещё остаётся, если ты сын доктора Зайица? — Роман почти выплюнул фамилию отца. — Хочешь не хочешь, а вырастаешь двуязычным.

Он сунул перчатки в карман брюк.

— Вы из-за моего старика?

— Мы расследуем серию убийств, которая продолжается с февраля.

— Убийца с бархатным платком. Знаю. Вы из полиции?

— Я частный детектив, — ответила Ивона. — Ваш отец нанял меня, чтобы я занималась этими убийствами. Нам жаль, что ваша мать погибла, мы…

— Не надо вам её жалеть. Каждый получает то, что заслужил.

Роман провёл рукой по подбородку.

— Это отец послал вас ко мне?

— Нет.

— Он знает, что вы здесь?

— Нет, — снова сказала Ивона. — Но мы хотели бы поговорить с вами о нём.

Роман взглянул на заводские часы. Десять минут десятого.

— Пойдёмте в столовую. Там можно поговорить спокойно.

Так называемая столовая оказалась обычной комнатой отдыха: деревянные скамьи у длинного стола, металлические шкафчики, служившие рабочим раздевальными, и кофейный автомат. В умывальнике громоздились полные пепельницы; из некоторых ещё поднимался сигаретный дым. В открытом шкафчике стоял пустой ящик из-под пива, на внутренней стороне дверцы висел пожелтевший календарь с пин-ап красоткой.

Пока Хогарт брал в автомате три стаканчика кофе, Роман и Ивона сели за стол. Чех закурил.

— Вы видели моего брата?

Ивона кивнула.

— Расскажите. Как он? Всё такой же бледный и худой?

— Мы были в доме вашего отца. Миха сидел в салоне на диване и слушал классическую музыку. Больше я ничего не могу вам сказать.

Роман кивнул.

— Наверняка опять какая-нибудь запылённая пластинка. Миха любит это старьё… эти…

Он щёлкнул пальцами.

— Древности, — подсказал Хогарт, садясь к ним за стол и расставляя дымящиеся стаканчики.

— Точно. Спасибо.

Роман был совсем из другого теста, чем его младший брат. Хогарту никогда бы не пришло в голову, что эти двое могут быть родными братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.

— Мы проверяем некоторые… происшествия, которые, как утверждают, имели место в вашей семье.

Ивона замялась, голос её стал тише.

— По-видимому, ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны вашего отца.

Она поспешно добавила:

— Мы пока не знаем, может ли это иметь отношение к убийствам, но…

— Это не слухи! — оборвал её Роман.

Он смотрел вслед сигаретному дыму. Потом заговорил уже отстранённо, словно обращался не к ним, а к тому, что всё ещё стояло у него перед глазами.

— Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.

— Как часто это происходило?

— Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.

Роман затянулся и выпустил дым.

— Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…

Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.

— Вколотить мальчишке дисциплину, — коротко перевела Ивона.

— Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.

— Почему вы ничего не сделали?

Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего не сделал? — повторил он. — Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…

— Что было потом?

Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.

— Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.

Он стал щёлкать крышкой зажигалки — открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.

— Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.

— Разве вы не могли довериться матери? — спросил Хогарт.

— Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала — только смотрела в сторону. Это она умела.

Роман снова провёл рукой по подбородку.

— Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.

— А вас он…?

Хогарту не пришлось договаривать.

— Меня эта свинья ни разу не тронула, если вы об этом. Я бы голыми руками свернул ему шею.

— Нам нужно поговорить с вашим братом, — сказала Ивона. — Как это можно устроить, чтобы ваш отец не узнал?

— Трудно.

— Когда ваш отец в посольстве, мы могли бы что-нибудь организовать, — предложил Хогарт.

Роман печально улыбнулся.

— Есть другая проблема. И к старику она отношения не имеет. Не знаю, чем он все эти годы угрожал Михе, но он добился того, что тот не проронил ни слова о том, что раз в месяц происходило в его кабинете.

Ивона непонимающе посмотрела на Романа.

— Миха не говорит с двенадцати лет. Ни слова. Он немой.

Хогарт невольно подумал о любви Михи к немому кино. Возможно, его жизнь тоже была лишена звука и погружена в бесцветные оттенки серого.

— Боюсь, после смерти матери всё стало хуже.

— Болезнь вашего брата? — спросила Ивона.

Не болезнь.

Хогарт знал ответ ещё до того, как Роман произнёс его. В ту же секунду у него свело желудок, будто он проглотил ледоруб.

— Нет. Изнасилования. Они никогда не прекращались. Боюсь, после смерти матери всё стало хуже, чем когда-либо. Мне нельзя об этом думать, иначе я сверну старому козлу шею.

— Миха левша? — спросил Хогарт, повинуясь внезапной догадке.

— Да. А почему вы спрашиваете? Но он вам ничего не напишет, как и говорить с вами не станет. Насколько я знаю, он только рисует.

Некоторое время никто ничего не говорил.

— Это то, что вы хотели услышать? — наконец спросил Роман.

Хогарт кивнул. Значит, вот какое осиное гнездо имел в виду Греко.

— Спасибо, что так откровенно с нами поговорили.

— Вы первые за много лет, с кем я вообще об этом говорю. Моей жене ни слова. Она ничего не знает.

Роман поднялся.

— Надеюсь, однажды этой свинье предъявят счёт по полной.

— Мы что-нибудь предпримем против него, — заверила Ивона.

Роман не ответил, зато Хогарт насторожился. Он уже достаточно хорошо знал эту женщину, чтобы понимать: пустых обещаний она не даёт. И именно эта её черта всё сильнее его тревожила.

Роман сунул зажигалку в нагрудный карман.

— Мне надо обратно к печи.

Руки он им не подал.

— У меня ещё один вопрос, — окликнул его Хогарт.

Роман уже стоял в дверном проёме, когда обернулся.

— Вы сказали, отец играл с Михой в какую-то игру… Что это была за игра?

Роману не пришлось долго вспоминать.

— Шахматы. Большими глиняными фигурами, которые он сам обжигал.

Пока они шли по прохладной ночи к парковке, мысли в голове Хогарта теснились одна за другой.

Вообще-то он прилетел в Прагу, чтобы выяснить, что случилось с Сендлинг, где находятся тринадцать картин Октавиана, кто стоит за страховым мошенничеством и почему Сендлинг не могла подключить к делу пражскую полицию. Вместо этого Хогарт всё глубже втягивался в охоту на серийного убийцу, копался в безднах человеческих душ и вытаскивал на поверхность то, от чего его мутило и сводило желудок.