Арсенио Боада воспользовался первой же возможностью, чтобы подсесть к Амалии и Леонор в кафе «Лувр». Девушки были рады его компании, поскольку утомились от бесконечного хихиканья Терезы Баньолес, которая без удержу восхваляла своего мужа, Олосагу. Она ни на минуту не прекращала восхищаться его достижениями, хорошими отношениями с метрополией, а также количеством товаров и пассажиров, прибывающих на его кораблях из Испании.

– Без нас дела на этом острове шли бы совсем не так бойко!

– Никто в этом не сомневается, донья Тереза. Уверен, вскоре в честь Олосаги в этом городе назовут улицу или площадь. Он это заслужил. – После комплимента Боада перестал улыбаться, наклонился и что-то шепнул на ухо сеньоре Баньолес. Она тут же извинилась и с нервной улыбкой покинула их стол.

– Не хочу знать, что ты ей сказал, Арсенио.

– А какие могут быть варианты, Амалия? Я хотел поухаживать за тобой. Ты же знаешь, все с нетерпением ждут объявления о нашей помолвке! Но не волнуйся – завтра в театре мне придется сообщить, что ты снова меня отвергла.

– Твоими стараниями все станут считать меня роковой женщиной.

– Это меньшее из того, чего ты заслуживаешь, – пошутил Боада. – На самом деле я говорю серьезно: ты подумала над предложением провести со мной несколько дней в «Магнолии»?

– С тех пор как я ответила тебе в прошлый раз, ничего не изменилось. К тому же эти дни я намерена провести в Гаване. Составлю компанию Леонор, она вот-вот начнет репетировать новую пьесу. – И она взяла Леонор за руку.

Амалия не впервые пользовалась этим предлогом, чтобы уклониться от романтических поползновений Боады. Его это никогда не смущало, скорее наоборот – Арсенио наслаждался каждым отказом, будто это была часть танца, в котором все фигуры известны наперед и должны быть непременно исполнены. Он отличался от других плантаторов тем, что не придавал большого значения внешнему виду и не был заложником обычаев, крепко укоренившихся в Гаване, как и в любом испанском городе. Леонор легко могла представить его себе среди актеров театра-буфф, гуляющих по ночному Мадриду.

– На самом деле кое-что изменилось, – поправил он Амалию. – В этот раз я приглашаю не только тебя. Меня обещали посетить две сеньоры, прибывшие из Европы. Возможно, ты слышала о мадам Биссон?

При этих словах напускная строгость исчезла с лица Амалии, оно изменилось, как по волшебству. У нее вдруг загорелись глаза, будто Боада положил перед ней на стол вожделенную игрушку. Леонор извинилась и сказала, что ей нужно вернуться к Кандидо, которого она оставила одного уже довольно давно. На самом деле она поняла: нужно оставить Амалию и Арсенио наедине. Впервые после знакомства с Амалией Леонор почувствовала себя лишней.

Кандидо сидел в компании Лойнаса и еще одного юриста. Их разговоры всегда убаюкивали Леонор. Они, как обычно, обсуждали положение острова по отношению к Испании: кто-то считал, что Куба должна остаться независимой, кто-то мечтал о ее присоединении к Соединенным Штатам. В подобных спорах всегда побеждали те, кто ратовал за сохранение связей с короной. Политика в Гаване была сродни густой лаве – она погребла под собой все разговоры о смерти Коллантеса. Постепенно все пришли к мысли, что пожар произошел из-за несчастного случая, возможно, из-за свечи, которой нетрезвый Коллантес случайно поджег занавески. Говорили, что тем вечером он здорово напился на рождественском балу у губернатора. Эта ложь устроила всех.

– Устала? – спросил Кандидо, заметив состояние Леонор.

– Да. Но ты оставайся. Я попрошу Бернардо отвезти меня домой.

У Леонор вошло в привычку запираться в спальне вдвоем с Идалиной и разговаривать с ней до поздней ночи. Леонор обрела в ней ту мать, какой у нее никогда не было. Ее собственная мать не проявляла к ней столько доброты и участия, сколько дарила ей служанка. Идалина искренне интересовалась душевным состоянием Леонор и всегда давала дельные советы, помогавшие унять тревогу.

– Мы можем говорить об этом снова и снова, но результат всегда будет один: Коллантесу лучше там, где он сейчас, – в который раз повторяла Идалина.

– Говорят, он жестоко обходился со своими рабами, но, возможно, у него были проблемы и с властями? Почему никто даже не рассматривает возможность того, что это могло быть убийство?

– Он был не просто зверь, сеньора Леонор. Он выставлял свои зверства напоказ: многие видели, как на рынке «Кристина» он избивал своих рабов до полусмерти. Это никому не нравилось. Ни чернокожим, ни тем, кто желает, чтобы все оставалось по-прежнему. Верхушке общества выгодно делать вид, что на Кубе с рабами обращаются хорошо… Все, что происходит на тростниковых плантациях, там и остается.

Леонор еще ни разу не была на тростниковой плантации. Ей захотелось съездить к Боаде вместе с Амалией, чтобы посмотреть, как работают сахарные заводы, которые приносят столько денег своим владельцам. Однако стоило ей упомянуть об этом, как Идалина неловко заерзала на стуле, будто хотела сказать, что лучше туда не ездить. Когда же Леонор спросила ее об этом, ответ оказался неожиданным.

– Совсем наоборот, сеньора, – сказала Идалина. – Моя дочь… Вы уже знаете, что нас разлучили. Когда она родилась, я работала в поместье «Магнолия», принадлежавшем дону Арсенио Боаде. Едва моей дочери исполнилось пять, он продал меня господину Серре, а ее оставил работать в доме. Ее зовут Росана, она домашняя рабыня, как и я. Иногда она присылает мне письма, в которых рассказывает о своей жизни. Я не умею читать, но на рынке мулат Кристо за реал читает письмо вслух и пишет ответ под диктовку.

Мать и дочь так далеко друг от друга – и в то же время близко, думала Леонор. Идалина не видела Росану больше десяти лет, будто та жила на другом континенте, хотя до нее всего день езды на поезде. Если бы у Леонор была возможность, они бы без колебаний отправились в «Магнолию», чтобы своими глазами увидеть, как там Росана, но на этой неделе у нее начинались репетиции.

Когда Леонор рассказала Кандидо о своих разногласиях с Аквилино Пардиньясом, муж попросил ее не придавать случившемуся большого значения – всем был хорошо известен вспыльчивый нрав писателя, из-за которого он порой вел себя как сумасшедший. Кандидо обещал все исправить.

– Где сеньор Пардиньяс?

Когда Леонор пришла в театр, ее встретил Пабло Пильдайн. Сопровождавший его мужчина представился:

– Ортис Тапиа! – Это был андалузец с сильным акцентом и телосложением тореадора, хотя ему, должно быть, уже минуло шестьдесят. – Вы донья Леонор Морелл, жена дона Кандидо? Приятно познакомиться, вот ваш экзем-пляр пьесы. Ваш персонаж – Бартола. Сеньор Пильдайн сыграет Пелона.

Леонор взглянула на название: «„Цветок тыквы“, пародия на пьесу „Цветок-однодневка“». И подзаголовок: «Меломимическое, трагикомическое, драматически-бурлескное каприччио в одном действии».

– Вот это да! – удивилась Леонор.

– Настоящий вызов для таких амбициозных актеров, как мы, не правда ли? – попытался приободрить ее Пильдайн.

– А как же «Королева-рабыня»?

– Разве Кандидо Серра вам не сказал? – Пильдайн покраснел и нехотя объяснил: – Аквилино Пардиньяс не хотел, чтобы его произведение исполнялось в «таких условиях»… Но мы от этого только в выигрыше! Вот увидите, «Цветок тыквы» сеньора Ортиса Тапиа – первоклассная комическая пьеса.

Ортис Тапиа не хотел говорить о Пардиньясе: по его мнению, тот был слишком высокомерен. Леонор и Пильдайн уселись в кресла на сцене и начали читать текст. По задумке автора, актеры должны были говорить, имитируя андалузский акцент. Леонор сомневалась, что в Гаване его поймут, но, прочитав несколько страниц, поняла: акцент – наименьшая из проблем. Пьеса оказалась совсем не смешной, текст был откровенно плох.

– Нас ждет провал, – сказал Пильдайн, как только они с Леонор остались вдвоем.

Он не желал ее обманывать.

– Вы великолепный актер: неужели вам хочется играть эту ерунду вместо пьесы Пардиньяса?

– Я был великолепным актером, Леонор. Теперь я лишь его тень, разве вы не видите? Я растолстел и часто бываю нетрезв. Ваш муж платит мне из добрых побуждений, с его стороны это скорее благотворительность. Но кто я такой, чтобы отказывать Кандидо Серре? Да, я мог бы напоследок блеснуть на сцене в «Королеве-рабыне», но Пардиньяс слишком упрям… Из-за этого высокомерного писаки я закончу свою актерскую карьеру, что-то бормоча по-андалузски, в плохой комедии. Простите, мне нужно выпить, чтобы успокоить нервы…

Улица Сан-Хуан-де-Дьос была очень узкой и короткой: всего в несколько домов. Строения были шаткими и ветхими, окруженные зелеными деревянными заборчиками. Посреди улицы расползлась зловонная лужа, сто лет назад появившаяся в воронке от снаряда, упавшего там, когда англичане вели осаду Гаваны. Местные жители так и называли эту улицу – улицей Бомбы. Среди покосившихся заборов виднелась церквушка, напоминавшая лачугу.

– Здесь не место для сеньоры, – хмуро сказал Бернардо, когда Леонор вышла из экипажа.

– Я ненадолго.

Бернардо был самым преданным слугой Кандидо, одним из тех, кто твердо знал разницу между рабами и господами. Именно поэтому он настаивал на том, чтобы отвезти Леонор обратно во дворец на улицу Беласкоайн. Женщины, встречавшиеся им на пути, бросали на него любопытные взгляды, но Бернардо не обращал на них внимания: род их занятий был очевиден.

Однако Леонор не разделяла опасений Бернардо.

Пильдайн сказал, что Аквилино Пардиньяс живет в пятом доме. Единственная дверь оказалась не заперта, но солнечный свет, заливавший улицу, внутрь не проникал. Войдя, Леонор увидела потертые стулья, засаленное кресло-качалку, стол с остатками пищи и ширму, едва скрывающую кровать с застиранным покрывалом. Стена над кроватью была увешана картинками с изображениями святых. Леонор бросилось в глаза изображение человека, похожего на святого Панкратия. Кожа у него была черной.

– Чего вам надо? Я принимаю только мужчин, – резко сказала ей женщина, выйдя из-за ширмы.

– Я ищу дона Аквилино Пардиньяса.

– Он наверху, но вряд ли вам откроет. К нему приходят только те, кому он должен.

Но тут, вопреки словам незнакомки, Пардиньяс приоткрыл дверь и даже высунул нос наружу.

– А вы еще что здесь делаете?

– Позвольте мне войти, прошу, мне нужно с вами поговорить, – попросила Леонор.

– Мне столько же дела до ваших нужд, сколько до геморроя папы римского!

И Пардиньяс захлопнул дверь. Прислушиваясь к его приглушенному ворчанию, Леонор пыталась придумать, как заставить писателя уделить ей хотя бы несколько минут.

– Я хотела бы заплатить вам за время, потраченное на подготовку спектакля, – внезапно осенило ее.

Леонор не знала, насколько убедительно прозвучали ее слова, но услышала, что Пардиньяс перестал нервно расхаживать по комнате. Через несколько секунд дверь снова приоткрылась.

– Я человек, который во всем ищет справедливости. Будет справедливо, если я получу компенсацию за разочарование, которое испытал, не найдя ее, – с этими словами он все-таки впустил Леонор внутрь.

Комната, в которой она оказалась, была похожа на сундук, набитый бумагой. Некое подобие лабиринта из книг и рукописей вело к единственному стулу; рядом на расшатанном столе стояла пишущая машинка.

– У меня только один стул, и я бы предпочел оставить его себе. Вам явно нравится демонстрировать свою фигуру, так что позволю себе предположить: вы не откажетесь постоять, пока будете доставать из сумки мои деньги.

– Я вам заплачу, но сначала хочу попросить кое о чем. Вернитесь в театр.

– Пути назад нет. Я высказал вашему мужу все, что о нем думаю: он тщеславный богатый глупец! Мнит себя сеньором, а на деле просто осел, кусок мяса, у которого не больше ума, чем у хамелеона, хотя у обоих одинаково лживая натура!

– А если я поговорю с ним…

– Мне жаль, но Аквилино Пардиньяс ни перед кем пресмыкаться не будет. Вы, конечно, удивлены, что такие люди существуют! Очевидно, вы сами не прочь замараться в грязи, раз вышли замуж за старика вроде Кандидо – и все ради его денег. Но я не такой! Я властвую над своим голодом, а не он надо мной.

– Как вы смеете… Вы меня совсем не знаете, чтобы делать такие заключения!

– Верно! Я позволил себе использовать клише, связанное с проститутками. Разве сурипанты не из их числа?

Из соседней комнаты вдруг донесся хриплый кашель. Дверь в нее была приоткрыта, и Леонор увидела кровать, вокруг которой были разбросаны пустые винные бутылки. Пардиньяс встал и захлопнул дверь.

– Итак, я оценил бы свою печаль из-за сорвавшейся постановки «Королевы-рабыни» не меньше чем в сто песо.

Леонор достала деньги из своей сумочки для подаяний и положила рядом с пишущей машинкой.

– Может, вы и лучший писатель на Кубе, но это не мешает вам быть и самым ужасным человеком на этом острове.

Уходя, она услышала, как Пардиньяс пересчитывает деньги.

– Сеньора, я не рассчитывал на такую щедрость! Уж и не знаю, смогу ли когда-нибудь расплатиться! – крикнул он ей вслед.

Леонор пыталась забыть свой визит к Аквилино Пардиньясу, но насмешки писателя крепко засели у нее в голове. Во время ужина с Кандидо она угрюмо молчала и едва притронулась к еде. Леонор никогда не стеснялась своей работы на сцене и на оскорбления, которые позволяли себе некоторые мадридцы, отвечала с надменностью или с улыбкой. Она думала, что привыкла к насмешкам. Но оставалась ли она той девушкой, которая веселилась с Пили и Ардериусом после каждого выступления? Та Леонор презирала бы нынешнюю, ведь она вышла за богача, который годился ей в отцы, и теперь будет выступать в одном из лучших театров Гаваны лишь благодаря связям мужа. Наслаждаясь роскошью, вышколенной прислугой, беззаботными посиделками в кафе, поездками в экипажах и покупками в дорогих магазинах, Леонор давно перестала задумываться о том, сколько все это стоит.

– Что тебя беспокоит? – спросил Кандидо.

– Тебе не следовало настаивать, чтобы я исполняла главную роль в «Королеве-рабыне». Я говорю о той пьесе, которую должны были ставить в твоем театре, а не о нелепом «Цветке тыквы». В «Королеве-рабыне» главную роль должна исполнять негритянка.

Кандидо положил столовые приборы рядом с тарелкой. Его взгляд блуждал. Он выглядел измученным, будто внезапно лишился сил.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – жалобно пробормотал он. – Я как могу забочусь о твоем благополучии.

Жестоко было обвинять Кандидо в сложившейся ситуации. Леонор ненавидела себя. Она думала, что сможет жить как продажная женщина, и совесть не будет ее мучить. Так она себя и чувствовала: в плохие дни – содержанкой, а в хорошие – посредственной комической актрисой. Возможно, именно поэтому ее так задели обвинения Пардиньяса.

– Ты прав, твоей вины тут нет. Мне нужно время. В моей жизни произошло слишком много изменений. Все произошло так быстро… Если не возражаешь, я бы хотела съездить с Амалией на плантацию Арсенио Боады. Думаю, несколько дней вдали от Гаваны пойдут мне на пользу. Обещаю: когда вернусь, я стану той женщиной, которой ты заслуживаешь.