«Ужас – это когда немеют ноги, останавливается сердце и прерывается дыхание, зато оживают волосы»

Ольга Громыко, «Цветок камалейника»

Медленно и осторожно бредет Соня по аккуратно выметенным дорожкам старого, церковного кладбища, скользя глазами по номерам табличек на могилах. Остановившись на секунду возле одной из них, Соня еще раз глядит на зажатый во вспотевшем от напряжения кулаке измятый листочек, вырванный из обыкновенной тетради в клеточку. Сверившись с листком, Соня оглядывается, кивает самой себе и двигается вправо.

Соне нужно поторапливаться, но ей страшно, страшно аж до икоты. Хоть и боятся тут, на кладбище, совсем нечего. Подумаешь, кладбище. Здесь ведь просто-напросто могилы с давным-давно умершими людьми. Много могил, очень много могил… Соня тряхнула головой и с силой зажмурилась.

– Бояться нужно живых, – громко заявила она и поспешно перекрестившись, прибавила шагу.

Найти нужную могилку следует до полуночи. Успеть до полуночи обязательное условие, иначе ничего не выйдет и придется ждать еще месяц. Так… вот пятый сектор… за ним шестой… Вот он! Седьмой сектор, ряд девять, могила Софьи Георгиевны Юдиной. Жуть, конечно, еще та. А так хорошо, что Соне подсказали, где ее искать. Сама бы она в жизни не нашла эту могилу…могилу со своим именем. А это очень важно, чтобы имя на могиле совпадало с ее именем… Если начистоту, то совпадение, конечно мрачноватое. Но ничего, сейчас Соня сделает что велено и быстро вернется домой, а если вдруг мама хватится, то она все-все ей расскажет. Мама поймет, мама обязательно поймет, ведь этот обряд ради нее, и ради Сони, конечно, тоже, но больше все-таки ради мамы. Маме нужно вернуть Лизу и тогда все станет как раньше.

Где-то громко хрустнула ветка. Тихо заскрипела земля под чьими-то тяжелыми шагами, кто-то неспеша шел по кладбищу. Соня застыла и съежилась. Сильно-сильно забилось в груди сердце, поскакало куда-то в пятки, а волосы на голове встали дыбом. Еле-еле дыша от ужаса, Соня напряженно вслушивалась, стараясь определить, откуда доносятся шаги.

– Бояться нужно живых, бояться нужно живых, бояться нужно живых… – Заикаясь и проглатывая половину букв, тихо зашептала себе под нос Соня скорее для того, чтобы не оставаться в полной тишине со зловещими шагами, – мертвые уже ничем не навредят. Духи – помощники, они не вредят… не вредят…

А шаги раздаются уже совсем близко. И тут Соня облегченно выдохнула. В слабом свете фонаря перед нею оказалась знакомая щуплая фигурка.

– Напугали же вы меня, – почти радостно говорит Соня, облегченно вздыхая.

– Бояться нужно живых, – слышится в словах легкий укор.

– А я ее уже нашла, – радостно сообщает Соня, – вот она. Давайте начинать, а то до полуночи совсем немного уже осталось, вдруг не успеем.

Теперь стало совсем не страшно, даже смешно, что она, Соня, такая трусиха. Подумаешь надгробия, подумаешь кресты! Не такие уж они и зловещие, если приглядеться. Кладбище как кладбище, пусть и большое, пусть и старое, а Соня тут, слава Богу, больше не одна.

Однако подойдя ближе к надгробию своей тезки и взглянув на даты жизни и смерти, Соня снова пугается. Умершей Соне Юдиной в далеком девяносто втором году было столько же, сколько и ей сейчас. Более того, дата рождения жутко совпадала с ее собственной, а годовщина смерти приходилось как раз на сегодняшний день. По спине побежал, кажется, табун мурашек. Испуганная Соня оглянулась, но ласковая улыбка сообщила ей о том, что все в порядке. Тогда Соня торопливо достала из кармана маленькие, блестящие маникюрные ножнички и провела острым лезвием себе по ладошке, сжав кулачок так чтобы капли крови падали на могилу. Вдруг ее руку с зажатыми ножницами сжала теплая, но сильная рука. Мгновение и эта рука взметнулась в вверх, к Сониной шее и она ощутила сильный удар. Тут же разлилась саднящая боль, а потом что-то теплое потекло на грудь. С ужасом Соня поняла, что ей в шею только что воткнули ножницы, при чем ее же собственной рукой. Ухватившись за горло свободной ладонью, Соня попыталась отнять удерживающую ее руку, но вместо этого ножнички только глубже вошли в рану. Теплая жидкость полилась сквозь пальцы потоком. Соня попыталась закричать, но изо рта вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип. Последнее что она увидела – это собственное отражение в зеркальной глади. А потом на Соню навалилась тяжелая темнота, уносящая с собой в забытье и страх, и боль.

***

– Товарищ лейтенант, будьте вы так добреньки, спуститесь к нам, тут буянют сильно, а у нас, этих, как их… полномочиев нет на них, – умоляюще пискнула трубка внутреннего телефона. Максим Холмогоров – лейтенант полиции единственного в городе отдела МВД, а по совместительству еще и дежурный по городу в эти сутки, грубо швырнул ни в чем не виноватую трубку на стол.

– И где вас только таких… бесполномочных штампуют, – сквозь зубы процедил он, прямо-таки испепеляя ненавистью несчастную трубку. Та равнодушно молчала, нахально мигая оранжевым окошком дисплея. Вздохнув и устало потерев глаза, Максим Холмогоров с грустью взглянул на дымящуюся чашку с кофе и едва надкусанный бутерброд. Завернув бутерброд обратно в упаковку, Максим поднялся с жесткого офисного стула и поплелся вниз, в дежурную часть, где изнывали из-за отсутствия необходимых «полномочиев» олухи-дежурные, чтоб их всех сто раз подняло и сто один раз ухнуло.

Еще на лестнице Максим услыхал причину, по которой его слезно просили явиться, оторвав от скудной, но такой вожделенной трапезы. По дежурке разливалась отборнейшая витиевато-переливистая брань. Максим даже немножечко восхитился виртуозностью применения непечатной лексики невидимым оратором. Более того, товарищ ни разу не повторился в своих полных искреннего негодования руладах. Но отодвинув в сторону непрошенное восхищение сомнительным талантом, лейтенант Холмогоров навесил на себя крайне недружелюбное выражение лица и шагнул в тускло освещенное помещение дежурной части.

– Эй ты, обормот, – с ходу рявкнул Холмогоров непонятному существу в «обезьяннике», сотрясавшему клетку и изрыгавшему, словно дракон, жаркое пламя – ту самую залихватскую речь из непечатных слов, – а ну быстро заткнулся, чертила, слышишь?! А то сейчас схлопочешь у меня пятнадцать суток за нецензурную брань в органах правопорядка, – рыкнул Максим на субъекта и грохнул для пущей убедительности кулаком по прутьям. – Ну и что у вас тут за зоопарк? – устало обратился он уже к дежурному – лопоухому заспанному мальчишке с виноватым видом.

– Так что-что? – растерянно пожал плечами дежурный, – вот, товарищ лейтенант, буянют граждане, дерутся, опять же. А словами, слышите, какими обзываются? А мне к им залезать не положено, вот я вас и вызвал! – бойко отчеканил мальчишка, с опаской поглядывая на Максима из-за толстого и очень грязного стекла.

– Еще б им не буянить и не драться! – недовольно протянул Максим, – ты же их, олух, в одну камеру определил! Приличных граждан посадил к лицу без определенного места жительства! Быстро давай их растаскивай, умник, е-мое, – распорядился он и снова отошел к клетке, чтоб подстраховать дежурного на случай непредвиденных реакций неспокойных граждан. Когда же то самое лицо без регистрации покинуло клетку и успешно переместилось в соседнюю камеру, к Максиму вдруг обратился один из «приличных» граждан. Заточенный в казематы за потасовку в ресторане «Серебряный колокольчик», он по крайне настойчивой просьбе администратора ресторана был доставлен в отдел для продолжения вечера в более приспособленной для подобных мероприятий обстановке.

– Эй, начальник, – развязно присвистнул дебошир, – товарищ начальник, —нагло улыбнулся он, когда Максим к нему развернулся, – может того, – словно закадычному приятелю, бессовестно подмигнул он, – может, договоримся, а начальник? Ну будь ты человеком! У меня же дочка родилась, мы пяточки обмывали! Ну…ну будь человеком, начальник, отпусти, а?

– Ага, прям разбежался! Нет уж, господа хорошие, тут отдыхайте, раз уж к нам на огонек заглянули, – отмахнулся Максим. – Не охота через час снова вас оформлять.

– Ну ты и козел, начальник, – сплюнул пьяный нахал.

– Э, папаша, ты бы поаккуратнее с выражениями, а то ведь за оскорбление при исполнении и пятнадцать суток можно схлопотать! Вот женушка твоя обрадуется, когда из роддома не домой поедет, а в изолятор – тебя вызволять, – пригрозил Максим смутьяну. Грубиян треснул кулаком по решетке, но послушно уполз в глубь камеры, бурча своим собутыльникам в адрес Максимовой личности что-то нехорошее, но нечленораздельное. Максим уж было собирался вернуться в кабинет к наверняка уже остывшему кофе и недоеденному бутерброду, как на пульте дежурного замигала кнопка внешнего звонка. Через мгновение в отдел впорхнула натуральная Барби – длинноногая платиновая блондинка с ног до головы во всем розовом: розовая шапка, розовая куртка, даже колготы и те розовые спрятанные по розовые же сапоги на гигантском каблуке. Цвет был до того противно-поросячьим, что у Максима немедленно началась изжога.

– Господин полицейский, – истерично взвизгнула Барби, подлетев к Максиму и вцепившись в него розовыми когтями, – господин полицейский, помогите ради бога! Спасите! – визжала блондинка, смешно шлепая слишком уж перекаченными губами. – Моя маленькая детка, мое сокровище ненаглядное, мой цветочек пропала! Слышите, пропала! Моя крошка Элли! Элеонора, мой драгоценный ребеночек! Да помогите же, чего вы стоите столбом! Она же там совсем одна-одинешенька, она замерзнет, погибнет! Мамочки мои, я этого не переживу! – захлебываясь слезами, висла на Максиме розовая Барби.

– Так, гражданка потерпевшая, давайте спокойно. Без истерик, —строго осадил Максим беснующуюся Барби, – пройдемте ко мне в кабинет и составим заявление. Фото при себе у вас имеется?

– Конечно, имеется, – обижено протянула Барби, – у меня их миллион!

В кабинете блондинка без перерыва всхлипывала, размазывая слезами тушь и становясь похожей на гибрид панды и страшной ведьмы из дешевых ужастиков. От глубоких и частых всхлипываний огромный бюст Барби-панды-ведьмы вздымался и колыхался. Прямо-таки гигантские мягкие горы какие-то. Максим поежился и постарался смотреть чуть выше мягких гор.

– Гражданка, прошу вас взять себя в руки и с толком, чувством и расстановкой рассказать, где и когда у вас пропала ваша… – он запнулся, вспоминая имя пропавшей девочки.

– Моя Элеонора, – завывала Барби-ведьма-панда, икая, – найдите ее, умоляю, она не выживет сейчас на улице! Там темно и холодно! Там ее съедят дикие звери!

– Мы в центре города находимся, тут нет диких зверей, – устало пояснил Холмогоров, доставая протокол заявления, – только, пожалуй, шимпанзе и орангутанги, но они уже надежно заперты в «обезьяннике», – попытался пошутить он, но лицо Барби-ведьмы-панды выразило такое махровое непонимание, что Максим на секунду даже устыдился того, что у него в отличие от некоторых все же имеется некое подобие чувства юмора. – И так, гражданка, берем себя в руки и излагаем четко и по существу. Для успешных поисков нужна полная и точная информация: сколько лет вашему ребенку, во что одет был, где последний раз видели. И еще понадобится фото с хорошо просматриваемым лицом для отряда волонтеров.

– Моей детке три годика исполнилось на прошлой неделе, одета в розовую курточку со стразиками, голубыми такими, и в розовые ботиночки, а в последний раз я видела ее возле мерзкого ротвейлера нашего придурочного соседа, – все еще всхлипывая, заявила Барби-ведьма-панда.

– Любопытно, и как это так – ребенок у вас самовольно гуляет с соседской собакой? – Максим осуждающе выгнул брови.

– Да не гуляем мы с этим чудовищем! – взвизгнула блондинка, – этот громила вечно со своим слюнявым монстром на нашу площадку приходит. Элеонора его боится ну просто до усеру. А сегодня это мерзкое чудовище подбежало к Элечке, та испугалась, моя бедная, бедная девочка, и рванула. Я от неожиданности поводок и выпустила, а она как помчалась в сторону мусорок… Я там искала звала ее, даже печенье любимое купила, чтоб она вышла, а ее нет… – блондинка закрыла лицо руками и зарыдала крокодильими слезами. – Этого страшилу нужно посадить! Его и его псину! Наверняка у них обоих бешенство! И гепатит!

– Элеонора – это что… это собака, что ли? – хладнокровно уточнил Максим, внутренне, однако, начиная закипать, как чайник, забытый на плите.

Блондинка яростно затрясла головой, кивая. Максим отложил ручку, убрал протокол заявления и, медленно выдохнув, вкрадчиво обратился к Барби-ведьме-панде:

– Гражданка, мы не занимаемся розыском домашних животных. Это не наш профиль, – очередной медленный выдох и холодное спокойствие дались с трудом. Мысленно Максим принялся считать от миллиона в обратном порядке, чтоб не взорваться и не вышвырнуть эту розовую дебилку за шиворот из кабинета.

– А что мне делать? – оторвала Барби-ведьма-панда ладони от красно-черных глаз, – куда мне идти? Вы же правоохранительный орган! Так и охраняйте наши с Эличкой права от всяких людоедов! – истерично завизжала она.

– Во-первых не правоохранительный орган, а органы, а во-вторых, я, – очень медленно, будто перед ним сидела умственно отсталая особа (что, кстати, было почти правдой) начал Максим, – еще раз, – вдох-выдох, – повторяю. Поиск потерявшихся собак не наш профиль! Что вам делать, я лично не знаю. Ну объявления, что ли, развесьте с фотографией собаки в месте ее исчезновения, а может, и сама прибежит, как проголодается, – вставая из-за стола заявил Максим. Он аккуратно подобрал блондинку под локоть и сопроводил ее к двери, настежь распахивая ту перед посетительницей.

– Вы… – на весь коридор, словно серена взвыла блондинка, – вы…черствый и бездушный человек! – угрожающе встряхнув бюстом взвизгнула Барби- ведьма – панда, – как вас зовут? Немедленно представьтесь мне! Я буду жаловаться вашему директору!

– Лейтенант Холмогоров я, Максим Юрьевич, – устало отозвался Максим, – и у нас не директор, а начальник отдела – подполковник Кристовец Пал Сергеич, часы приема с девяти ноль-ноль до четырнадцати ноль-ноль каждый вторник и четверг. Давайте, гражданочка, на выход, может, ваша Элеонора уже ждет вас у подъезда, пока вы тут у нас… – Максим хотел сказать «болтаетесь», но вовремя сдержался, – в общем, у нас настоящих дел по горло.

Весь путь от Максимова кабинета до выхода из отдела Барби-ведьма-панда то завывала, то изрыгала проклятия на голову Максима и всей его родни до десятого колена включительно, от чего у лейтенанта Холмогорова даже в голове начало звенеть. Захлопнув за блондинкой железную дверь, Максим уж было выдохнул, как вдруг…

– Товарищ лейтенант, – виновато тупя глаза обратился дежурный к Максиму, – у нас вызов. Из церкви, говорят, у них там труп на кладбище. Говорят, свежий, а не из закопанных.

Максим снова тяжело вздохнул. Завтрак откладывался на неопределенный срок.

***

Это утро у Александра с самого начала оказалось препоганым. Обычно Александр уважал утренние часы покоя, наполненные рутиной нехитрых манипуляций. После привычных отжиманий от деревянного выщербленного пола неспешно наливалась чашка ароматного кофе, приготовленного старенькой, но крайне верной кофемашиной «Скарлетт», затем употреблялся нехитрый завтрак из того, что Бог пошлет. Обычно Бог посылал Александру пару вареных яиц и пачку творога, и уж после этого начинался его трудовой день сторожа при приходе Святой Ефросиньи-мученицы.

Однако это утро отличилось от остальных. Сперва оказалось, что закончился кофе, и пришлось заваривать растворимое пойло, носящее гордое название «Индийский натуральный кофейный напиток». Этот «напиток» к Индии имел такое же отношение, как, собственно, и сам Александр. Потом выяснилось, что испортился творог, что в свою очередь не добавило настроению Александра положительных тонов. Заключительной же пакостью стало появление звонаря Матвейки с перекошенным от страха лицом, чуть ли не снесшего хлипкую дверь в сторожку с петель вместе с косяком.

– Александр Евгеньевич! – выпучивая и без того огромные, как у совы глаза, пронзительно завопил звонарь, – Александр Евгеньевич… там… там… на кладбище… – тыкая себе за спину, вдруг залепетал он, – там на кладбище покойник! – наконец выдохнул паренек и замолчал.

Александр тяжело вздохнул. Матвейка, числившийся звонарем при приходе из милости, был тем еще охламоном. Не отличаясь особенной сообразительностью, он, однако, являлся натурой крайне впечатлительной с невероятно тонкой для того индивида душевной организацией. Все и всегда с Матвейкой было не слава Богу. Однажды, к примеру, приняв забытый священником подрясник за привидение, мальчишка целую неделю рассказывал о контакте со сверхъестественной сущностью. Любому, кто оказывался в непосредственной близости от звонаря тот с огромным энтузиазмом излагал свою историю, по ходу повествования, обраставшую все большими деталями и подробностями. Так продолжалось, пока кто-то не нажаловался отцу Михаилу, а тот в свою очередь не провел воспитательную беседу с применением физических методов педагогического воздействия, попросту навешав Матвейке затрещин. Теперь же, видать, Матвейка скорее всего принял какого-то пьянчугу, прости Господи его грешную душу, за покойника. С этим он и примчался будоражить хрупкий покой Александра, по долгу службы ответственного за порядок на вверенной ему территории, к которой, собственно, церковное кладбище и относилось.

– Да будет тебе известно, Матвеюшка, – нарочно ласково отозвался Александр, едва сдерживая снисходительную улыбку, – кладбище – как раз-таки место специально для покойников и предназначенное, – делая глоток мерзкого на вкус напитка, поморщился Александр. – Очевидно, им там положено быть! – спокойно заметил он звонарю, – вот в зоопарке, к примеру, должны быть звери, а на погосте – покойнички…

– Да нет же, Александр Евгеньевич, не в могиле покойник, а на могиле! Свежий и не похороненный! Я на звонницу полез, колокола протереть от голубиного дерьм… то есть фекалия, глядь вниз, а там он – покойник! Лежит на могиле неподвижно, ей-Богу! – тут Матвей размашисто перекрестился, тем самым придавая своим словам значимости.

Александр медленно поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на звонаря. Да на могиле скорее всего просто заснувший маргинал, шарившийся по кладбищу в поисках поминальных стопок, а у страха, как говорится, просто глаза велики. Однако в любом случае заявление мальчишки проверить надо.

– Ну раз свежий, говоришь, то пошли искать неучтенного покойника, – со вздохом отозвался Александр и, накинув куртку, вышел из сторожки. Несчастный Матвейка, спотыкаясь, поплелся следом, указывая направление к неучтенному покойнику.

Идти им пришлось в самую вглубь раскидистого кладбища. Уже издалека Александр, понял, что заявление о трупе – не плод буйного воображения звонаря. На могиле и впрямь располагалось тело и что удивительно, женское.

– Вот ведь… Господи прости… – пробормотал Александр, на ходу доставая из кармана телефон и набирая номер полиции – 102.

Органы правопорядка прибыли довольно быстро и тут же приступили к изучению и места преступления, и объекта преступления. Когда спустя час несчастную жертву упаковали в черный пластиковый мешок и отправили на стол к судмедэксперту, к Александру подошел хмурый страж закона – моложавый худощавый парень с очень серьезным лицом и едва пробивающейся сединой в угольно-черных волосах.

– Лейтенант Холмогоров, – сухо представился он, демонстрируя удостоверение. – Тело вы обнаружили? – сдвинув брови к переносице, коротко спросил лейтенант, доставая из кармана потертой куртенки такой же потертый блокнот.

– Смолянинов Александр Евгеньевич, служба охраны объектов культурного наследия, – в свою очередь представился Александр и тоже показал удостоверение. – Нет, тело, к его большому сожалению, обнаружил звонарь Матвейка, – ответил Александр, – то есть Матвей Михайлович Тесаков, две тысячи шестого года рождения, состоит при приходе в должности звонаря, – пояснил Александр, кивая в сторону трясущегося, словно осенний лист на ветру, Матвейки. Лейтенант Холмогоров тут же сделал пометку в блокноте.

– Ясно. Что делал звонарь Матвейка, то есть Тесаков Матвей Михайлович посреди кладбища в такое ранее время? – задал новый вопрос Холмогоров, пристально посмотрев Александру за спину, где собственной персоной обитался тот самый болезный звонарь.

– Его тут и не было. Посреди кладбища то есть, – отозвался Александр, – он увидал тело с колокольни, когда полез чистить колокола от птичьего помета, как делает это ежедневно, в одно и то же время, – вкрадчиво отрапортовал Александр, понимая, к чему клонит хмурый лейтенант Холмогоров.

– Ясно, – кивнул лейтенант, делая новую пометку в блокноте, – а вы значит при приходе в должности сторожа? – последовал новый вопрос.

– Очевидно, так и есть, – спокойно ответил Александр, поглаживая бороду. – Матвей увидал тело, прибежал ко мне. Мы вместе отправились проверить. Оказалось – труп. Я вас вызвал. Все, – спокойно добавил Александр, глядя прямо в глаза лейтенанту.

Холмогоров на несколько секунд удержал взгляд Александра, затем, кивнув, сделал новую пометку в блокноте.

– Вам известна личность погибшей? – перевел свой интерес на жертву лейтенант.

– Да, – кивнул Александр. – Дочь одной из прихожанок. Пронина Софья, шестнадцать лет. Ее тут хорошо знают. Она частенько бывает в храме, мать сопровождает на службы, а после служб всегда остается, помогает в храме.

– Контакты матери у кого-нибудь имеются?

Александр пожал плечами.

– У отца Михаила полюбопытствуйте.

– Ясно, – кивнул Холмогоров, – благодарю и до встречи, – коротко добавил лейтенант и двинулся в сторону храма, очевидно, к отцу Михаилу за контактом матери погибшей девочки.

– До встречи. Только будет ли эта встреча приятной? – Александр невесело хмыкнул вслед представителю правопорядка и, захватив Матвейку, пребывавшего практически в полуобморочном состоянии зашагал к своей сторожке.

А у сторожки его уже поджидала целая делегация. Три служительницы при церковной лавке прямо коршунами, набросились на Александра требуя от него информации. Александр же с трудом протиснувшись между любопытными дамами, только отмахнулся.

– Ужас-то какой! Говорят, девственницу в жертву Дьяволу принесли! А органы на елках развесили! Это же что творится! Нехристи святое место оскверняют! – услыхал он за спиной.

– От пустословия, Нина Александровна, как известно, язык сохнет и ум чахнет! – обернувшись, сурово заметил Александр. – Полиция разберется. А нам остается только помолиться за упокой души несчастной девушки, – добавил он и скрылся внутри дома.

***

Максим покойников не жаловал. Нет, конечно же, те славные времена, когда морг вызывал у него чувство гадливости, остались далеко в прошлом. Кажется, еще курсе на первом полицейской академии Максим Холмогоров выработал стойкость по отношению к мертвым телам любой конфигурации. За время доблестной службы в правоохранительных органах ему повстречалось немало покойников, как говорится, на любой вкус и цвет. Были и с разрубленными надвое черепами после философских споров, обильно сдобренных горячительными напитками. И удавленные в припадке ревности мнительными супругами. И отравленные дорогими «родственничками» в следствие остро стоящего квартирного вопроса. В общем, всяких было на веку Максима покойников, и уж точно он не испытывал дискомфорта ни от их вида, ни от запаха. А не любил Максим покойников из-за их вполне себе живой и порой чересчур уж активной родни, зачастую привносящей в расследование больше сумятицы, чем пользы. Реакция людей на сообщение о гибели члена семьи всегда была непредсказуемой. Кто-то искренне завывал в голос, кто-то, наоборот, тихонько утирал скупые, но не менее горькие слезы, а кто-то и вовсе умудрялся в шоковом состоянии впасть в буйство. Но после осознания трагедии неизменно происходило одно и то же. К кабинету Максима начиналось настоящее паломничество с одинаковым набором вопросов: а вы их уже нашли? А вы их уже поймали? А когда найдете? А когда поймаете? На однотипные вопросы Максиму приходилось давать однотипные ответы. А ведь мало кто задумывается, что не так уж это и легко – найти, а потом еще и поймать душегуба. Да и вообще, найти и поймать – это полдела, надо еще исхитриться и, ухватив супостата за причинное место, заволочь его в суд. И нужно же еще так заволочь, чтоб злодейская морда потом оттуда не свинтила под ручку да вприпрыжку с адвокатом-прохиндеем. Более того, надо же еще и доказать, что нашли и поймали кого нужно, а то не дай бог в суровых застенках каземата окажется невиновный. Ага, как же, по тюрьмам ведь все невиновные да кристально честные граждане сидят, оклеветанные напрочь прогнившей системой правосудия. В общем, мороки с покойниками всегда хватало с лихвой. А если покойником оказывался еще и совсем юный гражданин, проще говоря, ребенок, то становилось совсем грустно. Мало того что Максима душило щемящее чувство жалости к погибшему, так еще и убитые горем родители в состоянии аффекта чего только не стремились наворотить.

Очень хорошо помнил Максим дело об исчезновении девятилетней девочки Ирочки Васиной, то есть Васиной Ирины Геннадьевны, две тысячи десятого года рождения. Шесть лет прошло, а он до сих пор помнит все детали этого дела до мельчайших подробностей. Помнит он вплоть до расцветки платья, бывшего на ней в день исчезновения – синее в белый горошек с голубым кружавчиком по подолу и на рукавах-фонариках… Тогда Максим изначально открывал дело об исчезновении девочки, потом же оно было переквалифицировано в дело об убийстве и изнасиловании. Увы, но именно в такой последовательности. Это установил патологоанатом, вездесущий и дотошный дядька, чтоб его такого дотошного раз сто подняло и сто один ухнуло. На душегуба Максим вышел довольно быстро. Им оказался сосед ребенка по даче. Добродушного профессора юридического факультета никто, кроме Максима, и заподозрить не мог. В день исчезновения Ирочка вроде бы заходила к старику покормить кроликов, и никто вроде бы не видел, как она выходила. В доме у профессора была найдена Ирочкина кукла, но доказать, что ребенок погиб именно там, так и не смогли – никаких следов не обнаружили, хоть и разобрали дом почти на щепки. Чисто там было, как в операционной. Против соседа не было прямых доказательств, только косвенные, а признания Максим не добился, слишком уж тертым калачом оказался этот профессоришка. На допросах он, сволочь, лишь мягко улыбался и твердил одно и то же: да, была, потом ушла, больше ее не видел. Только после этого визита больше живой голубоглазую и пухлощекую Ирочку никто уже не увидел. И ведь Максим знал, прямо-таки селезенкой ощущал, что преступник сидит перед ним. Но ощущения-то к делу не пришьешь, и оно развалилось, так и не дойдя до суда. Осталась гулять на свободе педофильская сволочь.

А потом Максим шил уже другое дело. Тоже убийство, но уже отцу несчастной Ирочки. Тот не смирился с безнаказанностью убийцы единственной дочери и порубил ублюдка на мелкие кусочки, а потом явился с повинной. Вот ему-то как раз влепили по полной – восемь лет строгача за преднамеренное убийство с отягчающими. Ох и разочаровался же тогда Максим в системе правосудия! Так разочаровался, что даже пришлось ему с горя уйти в полноценный взрослый запой. Уйти-то Максим ушел, а вот выйти оттуда оказалось не так уж и просто. По неопытности да с непривычки чуть было не остался Максим в запое навсегда. Но вовремя спохватился. Кота завел, точнее, тот сам завелся у Максима, наглым образом прибившись к нему по пути из магазина. В любом случае тогда именно он, этот суповой набор, обтянутый плешивой шерсткой, спас Максима от саморазрушения и полнейшей деградации. Из запоя-то Максим с горем пополам вышел, однако веру в систему правопорядка утратил безвозвратно.

Слава богу, что такие дела, как Ирочкино, Максиму уже давненько не попадались. Он уж и расслабиться успел, а тут на тебе – получите-распишитесь. Но ничего не поделаешь, нравится не нравится, а ковыряться в этой мутной смерти придется. То, что дело мутное, Максиму стало ясно, как только он прибыл на кладбище, хотя бы потому что на кладбищах банальные происшествия не случаются. Еще и труп оказался молодым, погибшей оказалась шестнадцатилетняя девушка. К тому же ранение странное – ножницами в шею, а ножницы зажаты в руке погибшей, будто она сама себя ими пырнула. И, конечно же, ни тебе свидетелей, ни очевидцев. Да и откуда бы им взяться, ночью-то, да на погосте? Там кроме сторожа и нет никого. Хотя вот со сторожем Максим как раз-таки побеседовал бы еще раз. Как там его? Максим пролистал блокнот. Вот он, Смолянинов Александр Евгеньевич, одна тысяча восьмидесятого года рождения. Ох чует Максимова вездесущая селезенка, что сторож этот тот еще персонаж. Вспомнив вид этого самого сторожа, Максим скептически хмыкнул. Не то чтобы ему часто встречались кладбищенские сторожа, но этот был каким-то уж больно колоритным и неправильным, что ли. Не знай Максим, кто перед ним, сам бы никогда не признал в гражданине Смолянинове охранника покоя упокоенных. Высокий по мнению Максима, даже слишком, широкоплечий, спортивный. Опять же, с аккуратно уложенными светлыми волосами и аккуратной рыжеватой бородой, в ухе небольшой гвоздик с прозрачным, блескучим камушком. Сторож выглядел моложе своих сорока пяти годков, и, что удивительно, без признаков алкоголизма на лице. По представлению самого Максима, кладбищенские сторожа должны быть пропитыми субъектами с минимальным количеством зубов и совести. Этот же скорее походил на витязя былинного, чем на маргинала. Вот любопытно, и что же привело здорового и еще не старого мужика в такую-то профессию? Уж не тайная ли любовь к упокойникам? Навести бы, конечно, справки об этом Смолянинове Александре Евгеньевиче, но это еще успеется. Сейчас надо взглянуть, что там накопал на месте происшествия Алексеич – несравненный судебный эксперт их единственного отдела, трудившийся скорее по призванию души, чем за зарплату.

Открыв пластиковую желтую папочку, Максим со вздохом опустил глаза, углубляясь в отчет, любовно составленный для него Алексеичем: расположение тела в положении сидя с опорой на гранитное надгробие… колотая рана горла, (орудие – ножницы, маникюрные) …следы крови на ладонях и предплечьях (пыталась остановить кровотечение?) …во рту трупа обнаружена серебреная чеканная икона с изображением(?), изображение визуализируется, однако идентифицировать не удалось. На ладонях и коленях имеются ссадины (свежие, следы падения, предсмертные), на теле многочисленные гематомы, однако повреждения не предсмертные (получены 3—4 дня назад), следов насилия не обнаружено… предварительное заключение – самоубийство(?)….

В папке также имелись и фотографии места происшествия. Максим отодвинул папку и разложил перед собой снимки. На первой фотографии труп был снят крупным планом и выглядел, мягко говоря, странно. Девушка, Пронина Софья Андреевна, как опознал ее все тот же сторож, буквально сидела на могиле, головой и плечом опершись на мраморную плиту надгробия, ноги поджаты, руки сложены на коленях. Спокойная, расслабленная поза. Если б не торчащие из шеи ножницы, конечно. На втором снимке тоже крупным планом запечатлено само надгробие, у которого и обнаружился труп. И вот это в свою очередь было еще более странно. Могила принадлежала Юдиной Софье Георгиевне, захороненной в тысяча девятьсот девяносто втором году. Что еще более интересно – на момент смерти покойнице из девяносто второго было шестнадцать лет, как, собственно, и покойнице Прониной Софье Андреевне, обнаруженной сегодняшним утром, более того даты смерти у обеих тоже оказались одинаковыми. Может, конечно, совпадение, но Максиму в такие совпадение что-то слабо верилось.

Над фотографиями с места происшествия Максим повздыхал еще с полчаса и, не найдя больше ничего интересного вернул их обратно в папку. Надо ждать отчета по вскрытию, тогда, возможно, что-то станет понятнее. Максим почесал подбородок, поросший жесткой неопрятной щетиной, раскрыл блокнот и задумчиво написал: «икона во рту(?), следы вокруг могилы – только погибшей(?), могила(?)». Перечитал еще раз, барабаня по листку карандашом и снова склонился над блокнотом. Итак, в наличие имеется труп девушки, обнаруженный на церковном кладбище – это раз. Следы вокруг места происшествия принадлежат самой погибшей – это два. Вечером накрапывал небольшой дождик и будь на кладбище кто-нибудь помимо покойной в размякшей кладбищенской земле в обязательном порядке остались бы отпечатки обуви – это три. Предполагаемая версия гибели – суицид – это четыре. Но суицид-то под вопросом (причем весьма жирным вопросом дотошного Алексеича) – это пять. Смерть наступила от колотой раны, прямое попадание маникюрными ножницами в сонную артерию – это шесть (очень странно). Во рту трупа обнаружен инородный предмет – икона – это семь. Максим пробежался взглядом по пунктам еще раз и задумчиво почесал затылок кончиком карандаша, затем провел черту и написал – имя, а также дата рождения и смерти на надгробии совпадает с именем, датой рождения и уже смерти погибшей. Рядом Максим приписал знак вопроса, не менее жирный чем у Алексеича. В голове промелькнула мрачная мысль: уж не ритуальное ли это убийство, боже упаси? Вот только сатанистов Максиму тут и не хватает для полного счастья. Откинувшись в кресле, он еще раз внимательно перечитал собственные заметки. В любом случае, надо снова наведаться на кладбище. Но сейчас следует пообщаться с родственниками погибшей девушки и разузнать как можно больше про ее житье-бытье. Может быть, в истории жизни покойницы отыщется что-нибудь полезное.

Сперва необходимо пообщаться с матерью девушки. Дозвониться до нее не удалось, поэтому придется максиму ехать по адресу лично. Сунув папку в ящик стола, он схватил со стула куртку и покинул кабинет.

***

Соню Пронину Александр узнал сразу. Бледненькая, болезненно щупленькая девушка со впалыми щеками, бескровными губами и вечно затравленным взглядом больших серых глаз. В храме она торчала почти безвылазно, находясь неотлучно при собственной чокнутой мамашке. Та, вконец помешавшаяся после ухода мужа, простаивала на коленях часами, отмаливая известные лишь ей одной невесть какие грехи. То ли собственные, то ли уже нажитые несчастной Соней. Частенько, когда матери казалось, что девушка недостаточно усердно молится или недостаточно низко отвешивает поклоны святым иконам, она жестоко таскала Соню за жиденькие косички, торчащие из-под застиранного практически добела черного платка. Именно в такие моменты на бесцветном лице Сони вспыхивали и сверкали ее большие серые глаза. Становясь блестящими и живыми, они до краев наполняясь, нет, не ненавистью к жестокой матери, а отчаянной надеждой. О, как же хорошо Александр знал этот взгляд. Такой взгляд был у человека, у которого кроме безумной надежды ничего больше и не осталось. Именно с таким взглядом кидаются с головою в омут и с отчаянья обращаются ко всяким магам-проходимцам да колдунам-шарлатанам. Наверно и бедная Соня, от полной безысходности связалась-таки с чем-то подобным, что в конечном счете и оборвало ее жизнь на той могиле.

Битый час Александр изучал фотографии с места трагедии, сделанные им же на всякий случай еще до приезда правоохранителей. Конечно же, делом уже занялись компетентные органы, да и лейтенант Холмогоров, прибывший по вызову, выглядел вполне прытким товарищем. Однако, Александр, он и сам себе не мог объяснить почему, все никак не мог выбросить Соню Пронину, точнее ее труп из головы. Может, потому что от души жалел эту девушку, а может, потому что подсознание царапало какое-то странное ощущение, будто что-то забыл и никак не можешь вспомнить что. Раз за разом Александр прокручивал в голове обстоятельства обнаружения трупа девушки. В связи с чем, радовало то, что, повинуясь стихийному порыву он все-таки нащелкал фотографий с места происшествия на собственный телефон. Теперь же снова и снова пролистывая эти снимки. Со стороны казалось все предельно ясно – несчастный ребенок, не выдержала давления деспотичной фанатички-матери и свела счеты с жизнью. Но было тут что-то не так. Определенно, что-то было не так.

Сейчас Александр методично исследовал снимок надгробия, сделанный уже после того, как девушку, упаковали в черный мешок и увезли. Двумя пальцами он увеличил фотографию и, чуть ли не по миллиметру пристально изучал ее, как вдруг его покой совершенно бесцеремонным образом потревожили.

Как всегда, без стука в Александрову берлогу влетела послушница Аленка. Уж она-то была полной противоположностью несчастной Соне. Бойкая, пухленькая Аленка очутилась в храме совершенно случайно. Внезапно оставшись круглой сиротой в достаточно нежном возрасте, она пришла в церковь с группой таких же сирот и неожиданно даже для самой себя решила тут остаться. Правда не смотря на свои религиозные взгляды, Аленка являлась девицей крайне прогрессивной и обладала очень полезными навыками, даже скорее талантами. Абсолютно любая техника в шустрых Аленкиных руках становилась послушной и податливой, будто ласковый котенок. А уж сдюжить со зловредным Александровым ноутбуком, в который наверняка сам Сатана запчасти подбирал, и вовсе могла только она. А еще Аленка на добровольных началах вела бухгалтерию и страничку в небезызвестной социальной сети, прославляя на все лады их скромный храм. В общем, была Аленка просто незаменимой трудовой единицей, за что ей конечно, же прощались все ее безобидные выходки. К примеру, незаменимая трудовая единица, любила сладости до потери сознания и частенько вторгалась в личное пространство Александра, сметая, прямо как пылесос все хоть сколько-нибудь содержащее в себе сахар.

– Алена Ивановна, постучаться-то опять запамятовали, – ласково улыбнулся Александр ворвавшемуся вихрю и выдвинул тарелку с заранее приготовленными шоколадными пряниками на середину стола.

– Да ладно вам, – отмахнулась Аленка вместо приветствия и направилась прямиком к пряникам. Ухватив один, она, с секунду поразмыслила, вздохнула и взяла еще один, после чего уверенно двинулась к небольшому старенькому холодильнику, выудила из его недр бутыль с молоком и от души плеснула в здоровенную кружку с надписью «Александр всегда прав». Закинув в рот пряник целиком, Аленка запила все это дело молоком и продолжая жевать, обернулась к Александру.

– Слышали про убийство на кладбище? – совершенно не стесняясь набитого рта и смешно шепелявя спросила она.

– Слышал, —Александр кивнул.

– А я вот… – Аленка с усилием проглотила все что было во рту и заговорила гораздо четче, – слышала, что девчонку, ту что на могиле нашли полностью выпотрошили всю, как утку, а кишки ее на елке развесили, а еще глаза ей вырвали, да говорят, прямо руками голыми и вырвали, – перейдя зачем-то на шёпот, заговорщицким тоном сообщила Аленка, – говорят, это сатанисты. Они ритуал по призыву Дьявола проводили, вот девственницу ему в жертву и принесли! – выпучивая глаза для пущей убедительности, закивала Аленка.

– Сатанисты? Девственницу? В жертву? – скептически хмыкнул Александр. – За чем это Дьяволу, скажи на милость, мертвая девственница? – поддел он послушницу. В версию сатанистов Александр не то, чтобы не верил, а даже не рассматривал ее. Самолично изгнав эту нечисть со своего кладбища полгода назад, Александр доподлинно знал, что те больше не сунуться на его территорию, по крайней мере, пока тут сторож он. Заряд соли, прицельно выпущенный в большие ягодичные мышцы ряженым в балахоны клоунам, а также парочка профилактических переломов отлично лечат от любви к нечистому, – и кто же это, позволь полюбопытствовать, такую ахинею разносит? – невольно улыбнувшись веселым воспоминаниям об изгнании сатанистов, поинтересовался он у Аленки отлично зная откуда берет истоки эта, с позволения сказать информация.

– Так ведь наши старушенции говорят. Александровна вот прям клянется, что своими глазами видела, как эти самые сатанисты на черную литургию шли, – добавила Аленка, снова ныряя в вазочку с пряниками.

– Александровне бы зрение проверить не мешало, а лучше сразу голову у психиатра, – негромко отозвался Александр, – вот уж точно – мели, Емеля – твоя неделя. И ведь успевает же когда-то сплетен насобирать. Она же почти не выходит из лавки! То же мне, всевидящее око, прости Господи.

– Значит, думаете, не сатанисты? – живо уточнила Аленка, – а кто ж ее тогда? А правда, что это Соньку прирезали? Ну, ту, у которой маман того, – выразительно покрутила у виска Аленка, – кукукнутая то есть, – пояснила она на всякий случай.

Александр вместо ответа лишь мрачно кивнул. Хоть тон Аленки ему и не нравился, но сам о Прониной-старшей он думал точно так же. Дурная баба сгубила несчастного ребенка, пусть и уже почти взрослого. Александр вздохнул.

– Это точно не сатанисты. И выкинь, пожалуйста эту дурь из головы, – заявил сурово он, – Соня сама себя… – тут он умолк, наткнувшись на заинтересованный Аленкин взгляд, которая живо навострила уши.

– Огогошеньки! – восхищенно выдохнула она, вытаращив глаза, – сама себя? Вот это да! Как же она умудрилась-то? – смотревшая во все глаза на Александра, Аленка явно жаждала подробностей. Александр снова вздохнул. И дернул же его черт за язык в недобрый час.

– Да никак, – буркнул он, – Соня погибла не от рук сатанистов. Все, остальное – дело правоохранительных органов, – добавил он.

– Значит, доконала ее все-таки мать… вот ведь бедняга, – грустно покачала головой Аленка и вздохнув, запихнула в рот еще один пряник. – Что-то я уже и не сильно жалею, – сыпя шоколадными крошками, добавила она, – что у меня никакой родни нет. Лучше уж совсем без родственников, чем такие – чокнутые, – уверенно заявила она, с шумом отпивая из чашки молоко.

– Может мать тут и не причем…, – задумчиво протянул Александр и посмотрел на Аленку, тут же снова обратившуюся в слух. – Выглядит все это событие крайне странно, – сосредоточено, почесав бороду, добавил он, – я, конечно, не эксперт в области сведения счетов с жизнью, но способ, который выбрала Соня уж больно какой-то… мудреный что ли… еще и могила эта, на которой ее нашли… – он снова умолк, внимательно глядя на Аленку. – А знаешь, что, я тебе сейчас пришлю фото надгробия, возле которого обнаружился тру… то есть была найдена Соня. Поищи-ка, пожалуйста, информацию об этом захоронении. Ты ведь оцифровывала в прошлом году погребальные книги, наверняка и об этой могиле имеются сведенья. Еще в интернете посмотри, может, там что-нибудь найдется полезное, возможно, статья или сообщение о смерти этой Юдиной из девяносто второго. Сделаешь?

Аленка вытаращила глаза и быстро-быстро закивала, а взгляд ее азартно заблестел от предвкушения.

– Конечно сделаю, Александр Евгеньевич! Кидайте мне свое фото, чем смогу – помогу! – уверенно заявила она и опять потянулась к пряникам. Пискнул телефон, сообщая о приходе сообщения. Аленка отерла о платье руки и раскрыла его. – Ничего себе! – удивленно выдохнула она, – Сонька, что на могиле тезки себя…того? – послушница очень выразительно провела ребром ладони по шее, – во дела! – покачала она головой. – А кишок-то по веткам и правда нет, – разочаровано протянула Аленка, разглядывая фотографию.

– Да конечно же, нет! Слушай больше тех, кто скорее всего уже на пути к маразму, – ехидно добавил Александр, намекая на ненадежность Аленкиных источников информации.

– Кстати, а откуда у вас это имеется? – вдруг с подозрением прищурилась Аленка.

– Да так… привычка, – пожал плечами Александр, будто фотографировать и трупы, и надгробия, дело для него совершенно житейское. – Сделал пару кадров, пока органы ехали, – нехотя пояснил он.

– А-а-а, понятно, – опять разочаровалась Аленка. Она уже видимо успела нафантазировать себе, что Александр, точно настоящий спец-агент, добыл фотографии не очень честным путем, попутно рискуя свободой или даже жизнью. – Александр Евгеньевич, а все-таки, как вы считаете, Соню…убили? – вдруг тихо спросила послушница.

– Как бы дико это не звучало, но надеюсь, что нет, – отозвался Александр, – очень надеюсь, что это всего лишь самоубийство. – Он и правда предпочел бы, чтоб смерть девушки оказалась простым самоубийством, пусть и выглядит это бессердечно. Однако интуиция, будь она не ладна, сладострастно нашептывала, что смерть Сони Прониной никакое не самоубийство, и за этим скрывается что-то очень дрянное.

– И я надеюсь, – пробормотала Аленка, – как бы дико это не звучало. – Прихватив на дорожку еще три пряника, она удалилась выполнять поручение.

Александр же включил телефон и в очередной раз пролистал фотографии, возвращаясь к той, что разглядывал до прихода послушницы. Что-то на этом снимке его смущало. Безусловно жуткое совпадение имен и, даже дат рождений умерших девушек сразу бросавшееся в глаза, само по себе было подозрительно. Не мудрено, что приходские кумушки тут же насочиняли всяких версий с три короба. Хотя, возможно, Соня номер один – погибшая нынче ночью, знала Соню номер два. Сомнительно, учитывая, что вторая Соня скончалась аж в тысяча девятьсот девяносто втором году, а Соня номер один только в две тысячи девятом родилась. Может они родственники? Могила не выглядела заброшенной, за ней явно ухаживали. Ну ухаживали и что с того? За многими могилами ухаживают, но не на всех из них потом находят трупы. Какая же тогда связь между двумя девушками, умершими в разные десятилетия и никогда не встречавшими друг друга? Александр приблизил телефон к глазам и неосторожным движением смахнул снимок, немедленно появился следующий, почти близнец предыдущего, но сделанный чуть ближе. И тут в букве «О» имени усопшей, обозначился образ, очень похожий на изображение какого-то святого с иконы. Образ был настолько нечетким, что сперва Александр принял его за трещины в граните. Однако сейчас при чуть большем увеличении определенно просматривался силуэт. Александр увеличил изображение до максимума и сделал скриншот. Со словами: «Поищи еще и это изображение в своих интернетах», – он отправил его Аленке.

А пока юная помощница, копаясь в цифровых носителях разыскивает сведенья о погребении Сони номер два, не плохо бы разузнать про Соню номер один чуточку побольше. Хоть Александру совершенно этого не хотелось, но следует наведаться к мамашке погибшей девушки. Вдруг та расскажет что-нибудь дельное о дочери. Снова у Александра вырвался тяжелый вздох. Уж больно Анна Пронина ему не нравилась. Нет, женщиной она, конечно, с одной стороны, была положительной. Отличалась редкой набожностью и не пропускала ни службы, ни посты. Однако если, с другой стороны, присмотреться… Пока Пронина была замужем, она являлась просто образцовой прихожанкой, регулярно посещавшей храм. Очевидно, под влиянием супруга еще держалась, сохраняя видимость нормальности. Но когда благоверный покинул семью, видимо, чтобы справиться с горем и накатившим одиночеством, женщина всецело погрузилась в религию. И все бы ничего – ну, ходит себе человек в церковь, так и пусть ходит, никому ж ведь не мешает. Вот только крыша у дамочки поехала знатно. Ни свет ни заря являлась Пронина к церковным дверям. А с нею и несчастная Соня. Так они обе и простаивали на коленях часами, читая все молитвы подряд. К тому же, Александр готов был дать голову на отсечение, что Пронина еще и самоистязанием занималась, мало того, что сама, так еще и дочь принуждала к этому. Не раз он видел на девушке следы откровенных побоев – глубокие красные полосы на руках и уже чернеющие гематомы. И видел, кстати, не он один. Многие видели. Сам Отец Михаил, человек набожный во всех отношениях, но и тот не одобрил такого истового поклонения Богу. Он даже попробовал вести с Прониной-старшей беседы по этому поводу, да только хуже сделал. После одной из таких бесед, Соня неделю в храме не объявлялась. А когда пришла, точнее сказать, еле доползла, понукаемая матерью, из-под серого строго платья на шее виднелись явные следы от ударов чем-то узким… чем-то очень похожим на настоящую плеть. Тогда Александр так разозлился на сбрендившую вконец мамашку, что хоть и презирал насилие над женщинами и детьми, а не сдержался и выволок ее за пределы храма. Встряхнув женщину пару раз за шиворот тогда, он довольно коротко, но емко объяснил ей, что если еще хоть раз та пальцем тронет дочь, то он натравит на нее и опеку, и полицию. Мамашка в ответ осыпала его проклятиями, но видимо внушение к сведенью приняла и оставила девушку в покое. Соня от этого даже слегка повеселела. И в храм теперь приходила куда с большей охотой, тем более что ее уже не принуждали часами простаивать за молитвами, отбивая поклоны всем святым. А теперь (вот уж точно – пути Господни неисповедимы), Александру нужно идти к этой Прониной на поклон, чтобы раздобыть сведенья о личной жизни ее погибшего ребенка. Более того, не исключено, что это из-за тяжелой жизни с психичкой-матерью бедная девушка ввязалась в какую-то темную историю и так страшно погибла. Александр потер глаза. Все-таки, как бы дико это не звучало, но он очень надеялся, что случай Сони Прониной хоть и трагичный, но не криминальный, а ее труп на могиле тезки всего лишь жуткое совпадение.

Выяснить адрес Прониных труда не составило. Вездесущие старушки, которых Александр только что ругал на все лады, перебивая друг дружку услужливо сообщили, где проживает эта «малохольная». Оказалось, Пронины жили по соседству с церковью, буквально в соседнем дворе. И уже через пятнадцать минут Александр давил на кнопку звонка.

Протяжная, резкая трель раздавалась где-то внутри квартиры, но, открывать ему никто не торопился. Александр снова надавил на кнопку. И снова тишина. Постояв с минуту, он постучал в дверь. Опять ничего. Тогда Александр ухватился за ручку, намереваясь с шумом ее подергать, как вдруг ручка легко поддалась и дверь, тихо скрипнув, отворилась. Озадаченный этим обстоятельством, Александр сначала замер на пороге, но затем, на всякий случай чтобы не оставлять отпечатков толкнул створку локтем и отворив ее пошире, вошел внутрь.

В квартире пахло очень знакомо. Принюхавшись, Александр без труда распознал ладан и свечной воск. Ожидаемо, от чокнутой-то фанатички. Еще удивительно, что вся квартира сплошь от пола до потолка не увешена иконами, а по углам не стоят бутыли со святой водой.

Осторожно ступая по темному коридору, Александр заглянул в первую попавшуюся комнату. Там было практически пусто, не считая книжного стеллажа, где (опять же, ожидаемо) расположился импровизированный иконостас и большой, цвета слоновой кости рояль. Тут же обнаружился и источник запаха – у иконы Казанской Божьей Матери чадила ладанка, а вокруг истекали воском толстые, белые свечи. И если с иконостасом все было понятно, то вот рояль Александра удивил. Мало того, что озадачивало само его наличие по соседству со святыми образами, так на нем к тому же еще и фоторамки стояли в большом количестве, и определенно не пустые. Конечно было крайне интересно, что же еще помимо Бога может иметь ценность для Прониной-старшей, однако заходить Александр не стал, решив, что, вернется утолять любопытство попозже.

Следующая комната, наверняка принадлежала Соне. Тут его поразили совершенно голые стены и узкая кровать, сбитая из неотесанных досок. Окно без занавесок, стол с лампой, книжная полка (конечно же с иконами), вешалка с тремя серыми платьями. Вот, собственно, и все, что находилось в комнате шестнадцатилетней девушки. Ни игрушек, столь любимых девочками (у Аленки, например, имелись целые полчища плюшевых изделий, не всегда, правда распознаваемых с точки зрения зоологии). Ни картинок, ни плакатов, в общем ничего столь милого нежному девичью сердцу в комнате Сони Прониной не имелось. Да что и говорить, даже у неприхотливого в быту Александра личных вещей во владении и того больше было, чем у бедной девушки, между прочим, шестнадцати лет от роду. Он снова тяжело вздохнул и пошел прочь.

Дальше шла спальня. Тут-то Анна Пронина и обнаружилась. Она лежала на кровати, точь-в-точь такой же, как и у дочери, и не моргая пялилась в потолок. Сперва Александру показалась, что женщина тоже мертвая, но, присмотревшись, он заметил, как быстро вздымается ее впалая грудная клетка.

– Анна Владимировна, – тихо обратился к Прониной Александр. Женщина никак не отреагировала. – Анна Владимировна? – повторил он чуть громче. И снова ноль реакции. Стиснув зубы Александр шагнул в комнату. Трогать эту даму, ох как не хотелось, но и торчать тут до второго пришествия Христа тоже. Осторожно взяв за тонкие плечи, Александр слегка встряхнул Пронину.

– Анна Владимировна, – снова позвал он ее и наконец, та, словно очнувшись ото сна, перевела на него бессмысленный, застывший взгляд. Пару раз моргнув, Пронина внезапно уронила голову ему на плечо и горько разрыдалась.

– За что? – вскрикнула сквозь всхлипы женщина. Отняв голову, она занесла сухой кулачок и стукнула Александра в грудь, – за что он забрал ее у меня? Отвечай! Отвечай мне! Я ведь так молилась! Я ведь отмаливала все ее грехи! Я ведь только и делала, что искупляла ее грехи! Никто не понимал, никто не знал, а он взял и забрал! Почему не меня? Почему ее? Это ведь она, эта тварь, была пропащей грешной душонкой! Мерзкая, черная, гнилая! А моя девочка, моя бедная девочка, невинная и чистая душа! Обе чистенькие, ангелочки! – слова едва различались сквозь всхлипы и вой.

– На все воля Божья! На все воля Божья, – растерянно зашептал Прониной Александр. Он всеми фибрами своей души ненавидел женские слезы. Ведь никак не угадать, чем остановить этот эмоциональный поток, интенсивно выплескивающийся из женского организма вместе с соленой жидкостью.

– Да, да… воля Божья, – Анна ухватила Александра за руку и принялась ее с остервенением нацеловывать, противно слюнявя, – благословите, батюшка… отпустите грехи мне и моему неразумному плоду, – забормотала она. Совершенно не готовый к такому развитию событий, Александр знатно растерялся, как вдруг раздался спасительный звонок в дверь. Господи благослови, явившегося к Прониной в добрый час посетителя.

– Анна Владимировна Пронина, – послышался из коридора мужской бас, затем донеслись громкие шаги, – Анна Владимировна, отзовитесь…лейтенант Холмогоров вас беспокоит по делу о смерти вашей дочери!

– Мы в спальне, – вместо Прониной зычно отозвался Александр представителю правопорядка, – проходите сюда, прямо по коридору, – позвал он лейтенанта. Аккуратно отняв у Прониной собственную руку, Александр быстро отер ее о брюки и, на всякий случай убрал руки подальше от женщины и ее слюнявого рта.

Спустя мгновение на пороге комнаты возник хмурый лейтенант Холмогоров. В ту же секунду его брови удивленно поползли вверх.

– А вы тут за каким чертом? – вместо приветствия, сухо поинтересовался он, буравя Александра тяжелым взглядом.

– Не поминайте всуе имя Дьявола, – криво ухмыльнувшись, также вместо приветствия ответил Александр. – Я тут, чтобы выразить соболезнования прихожанке нашего храма, – совершенно спокойно соврал он, хотя, по сути, это, считай было почти правдой. Лейтенант с сомнением посмотрел на Пронину. Та с безумным взглядом раскачивалась из стороны в стороны, что-то невнятно бормоча себе под нос. – Анна Владимировна очень сильно не в себе от горя, – проследив за взглядом Холмогорова, быстро добавил Александр. – Схожу-ка я ей за водой, наверное, – заявил он и, не дожидаясь возражений или, Боже упаси новых вопросов от лейтенанта, вышел в коридор.

Набрав воды, Александр не сразу пошел к Прониной и представителю органов, а снова заглянул в комнату с иконами и роялем. Поставив стакан с водой на пол, чтобы не портить явно дорогой инструмент, Александр взял в руки одну из фотографий. На ней была запечатлена счастливая семья: красивый высокий мужчина нежно обнимал миловидную светловолосую женщину. Она же прижимала к себе двух совершенно идентичных, вплоть до последней веснушки девочек в красивых кружевных платьицах и соломенных шляпках. На следующем снимке женщина с девочками уже на берегу моря. Еще на одном мужчина и женщина счастливо смотрят в объектив, а вокруг них скачут девочки, делая из рук кружок. На всех фотографиях были две девочки, две поразительно похожие друг на друга девочки-близнецы!

Сжав в руке фотографию, Александр вернулся в спальню к Прониной.

– У вас две дочери? – тыча той в лицо снимок, чуть ли не крикнул он на ухо женщине, – Анна Владимировна, ответьте, у вас две дочери?

Пронина перевела пустой взгляд с Холмогорова на Александра, протянула руку к фотографии и еле заметно кивнула.

– Где вы это взяли? – немедленно вмешался лейтенант Холмогоров, также заинтересовавшись Александровым открытием.

– Пойдемте, покажу, – кивнул в сторону комнаты с роялем, пригласил следовать за собой Александр.

– Любопытно… и где же вторая девочка? – задумчиво протянул Холмогоров, рассматривая снимки на рояле.

Не произнося больше ни слова, лейтенант, развернулся и, держа в руках уже другую фотографию семьи, двинулся обратно в спальню.

– Анна Владимировна, – строго обратился он к Прониной, – где ваша вторая дочь? – но Пронина лишь мычала и качалась из стороны в сторону, прижимая рамку со снимком, принесенным Александром к груди. Александр с Холмогоровым переглянулись. Пронину нужно было всенепременно привести в состояние хотя бы приближенное к вменяемому, чтобы та смогла вразумительно отвечать. Недолго думая, Александр снова пошел в комнату с рояля и схватил оставленный им стакан с водой. В спальне, присев напротив Прониной-старшей, он набрал воды в рот и с силой выпустил струю в лицо женщине. Вода быстрыми струями потекла по лицу и спутанным волосам женщины прямиком ей за шиворот. Пронина сперва застыла, перестав раскачиваться, потом икнула, а потом подняв глаза на обоих мужчин опять закричала.

Поморщившись, Александр снова сходил на кухню и спустя мгновение безжалостно облил Пронину новой порцией воды.

На это раз женщина умолкла и лишь рассеяно моргая, глядела перед собой.

– Анна Владимировна, – в который раз обратился к ней Холмогоров, – ответьте, где ваша вторая дочь?

Пронина подняла взгляд на лейтенанта и на этот раз кивнула.

– Лиза… она на небе…, и Соня ушла на небо, – глухо отозвалась женщина и неожиданно залилась хриплым смехом, – она сгорит в аду… сгорит… сгорит… как и мы все…, и ты сгоришь в аду, – внезапно Пронина схватила лейтенанта Холмогорова за край куртки и, с силой дернув на себя, выкрикнула прямо ему в лицо, – ты сгоришь… за неотомщенную душу, сгоришь…– нараспев заявила она и снова расхохоталась, повалившись навзничь на кровать.

Холмогоров неожиданно застыл, став похожим на статую. На его бледном лице внезапно проступили бисеринки пота. Он судорожно сжал губы и не отрываясь глядел на Пронину в упор.

– Товарищ лейтенант, – осторожно позвал полицейского Александр, удивленный такой реакцией правоохранителя на слова какой-то сумасшедшей тетки, – товарищ… – тот дернулся и перевел рассеянный взгляд на Александра, на самом деле глядя куда-то мимо него.

– Чертовщина какая-то, чтоб ее, – наконец с трудом выдавил из себя Холмогоров, нервно жуя губы. Александр молча протянул лейтенанту стакан с оставшейся в нем водой, тот выпил ее в один глоток и немного отошел, – чертова баба, – буркнул Холмогоров и шагнув к Прониной, грубо усадил ее на кровати.

– Анна Владимировна, мне нужна информация о вашей дочери: ее контакты, друзья, интересы… – глядя в лицо женщине, со злостью заявил лейтенант, – если вы не станете сотрудничать со следствием, то вас привлекут в административному взысканию за препятствие работе следственных органов, – отчеканил Холмогоров и повернувшись к Александру, заявил ему тем же сухим тоном, – присутствие посторонних во время проведения следственных мероприятий не допускается.

– Нет, – вдруг выкрикнула Пронина, сползла с кровати и, на коленях подползая к Александру, вцепилась в его штанину, – нет, отче! Не покидайте меня! Не покидайте! Вы же святой человек, вы Божий служитель! Останьтесь, останетесь со мною! Я не могу, не могу произносить имя грязного ангела, не уходите, не покидайте … – свернувшись калачиком у Александровых ног, неистово шептала она, цепляясь за его брюки. Александр исподлобья взглянул на лейтенанта – мол что ж тут поделаешь, коли его не отпускают восвояси. Лейтенант же чуть не заскрежетал зубами, но качнул головой, разрешая присутствие «посторонних лиц» во время проведения следственных мероприятий.

– Анна Владимировна, – предпринял Холмогоров очередную попытку разговорить Пронину, – с кем общалась ваша дочь? С кем контактировала, может в социальных сетях? Имелись ли у нее некие нежелательные контакты?

Тут уж Александр не сдержал кривой ухмылки. Самым нежелательным контактом Сони Прониной являлась ее собственная мать.

– С блудницей! Моя дочь болталась с блудницей! – дико закричала Пронина, продолжая цепляться за Александра, – бесы овладели ее душой, а она черная, проклятая… я пыталась… я старалась изгнать их… молитвами… ходила в храм… но все напрасно… они забрали ее… утащили в Преисподнюю… за грехи блуда… блуда, слышите! – будто в бреду кричала Пронина. – Ее душа сгорит в адском пламени… ее растерзают бесы… блудница… блудница… она блудница…

– Что значит блудница? – устало спросил Холмогоров, – у вашей дочери имелся… некий друг? – уточнил он, правда, судя по выражению лица, не сильно рассчитывая на вразумительный ответ.

– Нет… нет… нет… – безумно вращая глазами, затрясла Пронина головой… – Нет… блудница… она блудница… слышишь… подстилка Дьявола… она… грешница… блудливая… грешница, – монотонно талдычила Пронина, глядя в лицо Александру, будто он один способен ее понять.

– Да что ж это такое! – раздраженно рявкнул лейтенант. – Вот заладила – блудница да блудница! Что б тебя… – Холмогоров осекся, покосившись на «постороннее лицо». – Бесполезно. Надо говорить с отцом, – добавил он. – Тут не соболезнования нужно выражать, а бригаду врачей вызывать, – бросил лейтенант Александру.

– Протянуть руку помощи страждущим – мой долг, – спокойно отозвался Александр, совершенно согласный с Холмогоровым. Лейтенант кивнул и повернулся уже было на выход, как вдруг снова обернулся к Александру.

– Вопрос личного характера – почему Пронина обращалась к вам «отче»? Бредила? – Холмогоров внимательно смотрел на Александра. И он решил ответить честно. Не столько из-за пристального взгляда лейтенанта, а скорее, потому что врать он не любил, а сейчас так и вовсе не видел смысла.

– Я был служителем церкви, но снял с себя сан, – коротко пояснил Александр и повернулся к женщине, давая понять, что это дело ума посторонних не касается. Холмогоров криво ухмыльнулся и, торопливо покинул квартиру.

Александр же снова остался с безумной женщиной один на один. В том, что Пронина сошла с ума, сомнений у него не было никаких. К нему даже закралась крамольная мысль: не она ли свою дочь спровадила на тот свет? Хотя, нет, это вряд ли. Слишком аккуратно умерла девушка. Будь это дело рук матери, не стала бы она тащить дочь на кладбище, а прирезала бы прямо тут. Александра невольно передёрнуло от отвращения. Хоть Пронина-старшая и не виновата в своем безумии, но все-таки понять и простить ее было очень трудно.

А женщина все бормотала что-то нечленораздельное себе под нос.

– Она стала другой… Моя Сонюшка… светлый мой ребенок, невинная душа… Это ведь все она, блудница… свела моего ангела… а теперь ее нет… и грех искупила… а Сони-то нет… за что? – снова взвыла раненным зверем Пронина, потом посмотрела на Александра совершенно осмысленным взглядом и тихо добавила, – лукавый пришел с моей матерью, – больше Пронина ничего не сказала. Она завыла совершенно по-звериному, вырывая у себя клоки волос.

Тут Александр подумал, что пора звать специалистов, и набрал 103. Пока ехали врачи, он вернулся в комнату девушки. Находиться рядом с Прониной, катающейся по полу в припадке, было невыносимо, да и бесполезно. Больная женщина то осыпала покойную дочь проклятиями, то взахлеб молилась, то кричала нечеловеческим голосом, переходя на вой. Александр присел на кровать и еще раз обвел комнату взглядом. Это ж каким надо быть чудовищем, чтоб содержать ребенка в таких условиях. Хорошо хоть к батарее не приковывала, мамаша, прости Господи… Доски под его весом жалобно скрипнули, и вдруг что-то с глухим стуком упало на пол. Александр присел на одно колено и заглянул под кровать. Там обнаружилась цветастая картонная коробка, в такие еще подарки обычно упаковывают. Протянув руку, он достал ее и открыл. Внутри лежал маленький блокнотик с единорогом с блестящей гривой, таким же блестящим хвостом и копытцами, а еще мобильный телефон. Аккуратно закрыв коробку, Александр, как бы ему не хотелось самому изучить найденное, решил все же передать коробку лейтенанту Холмогорову, улика ведь, как никак. И сделает он это, как только сплавит сумасшедшую мамашу на поруки врачам.

***

На Максима встреча с матерью погибшей девочки произвела удручающее впечатление. Плохо, когда люди сходят с ума, еще хуже, если при этом от их безумия страдают их же собственные дети. Выйдя на улицу, Максим пару минут простоял на крыльце, вдыхая сырой, прохладный воздух. В ушах у него все еще гремели слова чокнутой мамаши. Что она имела в виду, когда заявила, что он, Максим, сгорит, за неотомщенную душу? Неужели Пронина говорила об Ире Васиной? Этого не может быть, просто не может быть и все тут. Пронина никак не могла знать деталей того дела. Нет, конечно, шесть лет назад назойливые писаки мусолили историю Иры Васиной вдоль и поперек, и только ленивый не накропал о трагедии хоть трех строчек. Но почему Пронина сказала про неотомщенную душу ему, Максиму? За Иру ведь отомстил ее отец. Правда, он повесился в тюрьме через два года после суда. Чушь какая-то. К черту и этих чокнутых, и их чокнутые заявления. Максим мотнул головой, прогоняя идиотские мысли прочь, и, достав из кармана телефон, набрал отца погибшей девочки – Пронина Андрей Сергеевича. Договорившись о встрече, он немедленно поехал к нему в офис.

Отец девочки владел небольшой фирмой, оказывающей всевозможные услуги по ремонту и строительству. «Вы придумываете – мы строим!» – гласил яркий баннер над входом в офис в двухэтажном, но довольно новом здании с добротным ремонтом.

В кабинет директора Максима сопроводила улыбчивая, но серьезная женщина чуть за сорок, в строгом брючном костюме и больших очках. Рабочее помещение Пронина оказалось не большим, но довольно уютным – дорогие кожаные кресла, мягкие стулья, большой деревянный стол. На стене, прямо за спиной у хозяина помещения висела огромная карта Российской Федерации, чуть выше – портрет президента. На столе рядком располагалось несколько рамок с фотографиями, однако повернуты они были к Пронину и разглядеть, кто на них запечатлен, возможности не имелось.

Из-за стола навстречу Максиму поднялся высокий мужчина, в котором без труда узнавался человек со снимков из квартиры Прониной. Только выглядел он значительно старше. В светлых аккуратно зачесанных волосах уже поблескивала седина, на лбу залегли глубокие морщины, а жесткий взгляд и поджатые губы указывали на полное отсутствие мягкости в характере Пронина Андрея Сергеевича. Поздоровавшись с Максимом за руку, он велел секретарше принести им кофе.

– Я так понимаю, с матерью Сони вы уже виделись, – сняв очки и устало протерев глаза, заговорил он. Максим кивнул, – как она… впрочем, не имеет значения. Спрашивайте, – добавил Пронин сухо.

– В квартире вашей бывшей жены я заметил на фото двух одинаковых девочек. У Сони имеется сестра-близнец? – открывая блокнот, не глядя на Пронина спросил Максим. Не услышав ответа, он оторвался от собственных записей и внимательно посмотрел на Андрея Сергеевича.

– Имелась, – наконец-то отозвался Андрей Сергеевич, – Лиза покончила с собой два года назад. Сперва Лиза… теперь вот и Соня, – Пронин закрыл лицо руками и глубоко втянул воздух. Отняв руки, он украдкой смахнул крошечную слезинку.

– Я вам очень сочувствую, – Максим говорил искренне. Мужика ему и правда было жаль. Сперва погибла одна дочь, жена свихнулась, а теперь еще и вторая дочь скончалась. Он отвел глаза, сделав вид, что не замечает скупых эмоций Пронина. – Почему вы не забрали вторую дочь жить к себе после развода? Вы разве не знали, в каких условиях она находилась? – спросил Максим и поморщился. Вопрос прозвучал жестко и даже, кажется, с некоторым упреком.

Пронин со злостью посмотрел на Максима.

– Думаете, я не пытался? Думаете, я бы добровольно оставил единственного ребенка в этом бедламе? Не смейте, – Андрей Сергеевич подался вперед и заглянул Максиму прямо в лицо, отчего Максим даже слегка оторопел, – не смейте, слышите, не смейте меня осуждать! Я тысячу раз пытался забрать Соню, но она, – Пронин тяжело втянул воздух, от чего раздулись и побелели крылья его носа, – она не хотела бросать мать. Она думала, что если уйдет, то мать не выживет… да лучше б так и было, – Пронин грохнул кулаком по столу и снова закрылся ладонями. Плечи его еле заметно подрагивали. – Лучше б она сдохла, а не мои дети, – глухо выдавил Андрей Сергеевич.

Тут распахнулась дверь, и в комнату вошла секретарша – та же дама, что проводила Максима в кабинет. Увидев немую сцену, она очень тактично оставила поднос на конференц-столе и тихо вышла, мягко затворив за собою створку. Пронин отнял руки от лица. Он был бледен, а на лбу у него пульсировала надувшаяся вена. Он поднялся, но не пошел к подносу, а направился к небольшому шкафчику в углу кабинета, за стеклянными дверцами которого стояли бутылки ну прямо-таки на любой вкус и цвет. Максим, как бывший алкоголик, оценил набор. Тем временем Пронин плеснул себе в стакан из бутылки, наполнив его почти до краев и залпом, словно в стакане была вода, а не крепкий алкогольный напиток, выпил, поморщился и налил еще. Но пить не стал и, вернувшись за стол, поставил стакан возле себя.

– Вам не предлагаю, – бросил он равнодушно Максиму, – вы же при исполнении.

Максим кивнул, соглашаясь с ним. Он бы и так не стал пить. Он не пил уже четыре с половиной года, даже пиво. Даже по выходным. На алкоголь у него был возложен пожизненный запрет.

– Вы знаете, с кем могла общаться ваша дочь? Куда ходила? Какие-нибудь контакты ее друзей-приятелей? – Максим понимал, что его вопросы Пронину как серпом по сердцу, но работу-то делать нужно и тут уж, как говориться не до сантиментов.

– Контакты друзей-приятелей? – Пронин зло ухмыльнулся. Душевная боль превратила его из просто жесткого в жестокого человека, совершенно плевавшего на то, с кем и о чем он говорит. – Вы ведь сами все видели, – грубо бросил он Максиму и вдруг притих. – У меня была чудесная семья… Вы даже не представляете, какая у меня была семья… жена – преподаватель итальянского в колледже, красавица. Сейчас в это, конечно, верится с трудом, но если вы видели фото, то понимаете, о чем я. Дочери. Мы так их ждали. Когда Аня сказала, что их двое, я, если честно испугался, будто мне самому придется их рожать. А потом, когда они родились… Я узнал, что такое счастье. Знаете, настоящее такое счастье, когда ты рад только потому, что живешь именно эту жизнь и именно так, как живешь, и лучше уже не надо… – Пронин снова притих, тяжело вздохнув и продолжил, – а потом умерла теща. И Аня, она словно рехнулась после похорон. Сначала лежала, не ела не спала, только в потолок смотрела такими пустыми-пустыми глазами, как у дохлой рыбины. Я специалиста пригласил. Ей лекарств выписали. Стало лучше. Она выходить начала, посещала психиатра. Там она и встретила эту… эту тварь, – Пронин невольно сжал кулаки, но потом, опомнившись, взялся за стакан и опять осушил его залпом. – Сперва Аня просто читала книги про Бога. Потом стала ходить в храм. Молиться начала. В хор записалась. Я сначала обрадовался, думал, что кризис прошел. Ну а то, что она в религию окунулась, так на здоровье, лишь бы овощем бездушным не сидела в четырех стенах. А потом я как-то упустил, когда все это приобрело нездоровый характер. Фирма много сил стала тянуть, я тогда пошел на расширение… для них старался, для моих девочек… В общем, в какой-то момент она и Лизу с Соней начала с собой в храм брать… Дальше – больше. Закончилось все тем, что она остригла их и выбросила всю одежду, заставив ходить в каких-то балахонах. Лизонька – она родилась второй после Сонюшки – не выдержала и ушла навсегда от нас. Я тогда чуть не прибил Аню, а она меня выгнала. Сказала, что я отступник веры и жить со мной она не может… я хотел забрать Соню. Сначала она ни в какую не соглашалась, боялась, что мать без нее пропадет совсем. А потом, с месяц назад, согласилась. Я тут же квартиру купил побольше, двухкомнатную, чтоб у девочки свое пространство было, о школе договорился… А неделю назад Соня позвонила мне, счастливая такая, и сказала, мол, папуля, я знаю, как маме помочь. Она станет такой, как была, и мы все вместе опять жить будем… Я спросил, конечно, что это за средство такое волшебное, что из психички обратно в нормального человека возвращает, но Соня заявила, что не может пока рассказать, боится, что не получится. А потом ее на кладбище нашли, так же, как и Лизу, – Пронин прикрыл глаза. – Не было у Сони никаких контактов и быть не могло. Она в школу только ходила да в храм с матерью. Мать ей все запрещала. Я Соне единственное, что телефон купил, чтоб хоть как-то общаться с ней, а Ане запретил его забирать, пригрозил судом даже… Я знал, что Соне тяжело было с сумасшедшей матерью. И в школе ее из-за матери гнобили, а она все твердила, что ничего, терпимо. А потом вообще повеселела, сказала, что все скоро наладится. Я-то думал, что из-за переезда, а она вон что… почему Соня мне не позвонила? Она ведь могла… – мужчина тяжело вздохнул и повертел пустой стакан в руке.

– Мы телефон при девочке не обнаружили, – тихо заметил Максим, делая пометку в блокноте – «найти телефон».

– Он должен был быть при ней. Соня с ним не расставалась. Боялась, что мать выбросит. Если при ней телефона не было, тогда… я даже понятия не имею, где он может быть… – Пронин потянулся к одному из фото и грустно уставился на него. – Была полная счастливая семья, а теперь… теперь никого… – прошептал он, – Лиза ведь тоже… – тут он запнулся и, вздохнув, добавил, – Лиза тоже на кладбище это сделала. Назло матери на могиле тещи. Я тогда, знаете, подумал, что сейчас Аня очнется, придет в себя, но нет, стало только хуже.

– Правильно ли я понимаю, – заявление Пронина о сестре девушке его крайне озадачило, – два года назад ваша вторая дочь тоже на кладбище свела счеты с жизнью?

Пронин лишь кивнул в ответ, все еще не отрываясь от фотографии в рамке.

– Как звали вашу тещу? – аккуратно спросил Максим, подозревая, что уже знает ответ. Пронин удивленно поднял на него глаза.

– Елизавета Павловна, – растерянно отозвался он, – какое это имеет значение?

– Может, и никакого, – пробормотал Максим, делая сразу две пометки в блокноте. – Скажите, а кого вы имели в виду, когда сказали, что ваша жена встретила эту тварь? – припомнив детали, уточнил Максим.

– Аркадия Ильинична, фамилия я не знаю. Она вроде при храме служила кем-то. Именно она и подсадила Аню на религию, – отозвался Пронин, – Аня о ней почти ничего не говорила, но несколько раз я встречал эту старую кошелку у нас дома, а когда Лиза погибла Аня перестала ее упоминать.

Максим так на всякий случай записал все что знал Пронин о знакомой его жены и откланялся.

От Пронина он двинулся в отдел. Нужно было уточнить про телефон, точно ли его не обнаружили при погибшей девушке, и поискать дело о самоубийстве Лизы Прониной.

Битых два часа Максим лазил по архиву, пока не наткнулся на дело о смерти первой девочки из семьи Прониных в отделе… краж. Глянув на фамилию следователя, Максим тут же понял, почему дело оказалось именно здесь. Вел его Пенатов Анатолий Семенович, вышедший на пенсию как раз-таки два года назад. Максиму не в чем было винить Пенатова. Тому уже давно прогулы на кладбище ставили, хорошо, что дело вообще нашлось.

Однако погрузиться в скупые сведения по делу не удалось. Зазвонил телефон. Звонившим оказался, как ни странно, сторож Александр, внезапно сообщивший, что в комнате Сони Прониной он обнаружил телефон и блокнот. Максим немедленно пригласил его в отдел и, захватив с собой папку с делом о самоубийстве Прониной Лизы, отправился выписывать пропуск.

– Как вы это обнаружили? – уже через двадцать минут спрашивал Максим у сторожа.

– После вашего скоропостижного ухода из квартиры Анны Прониной, – с некоторой иронией в голосе заявил сторож, – мне пришлось вызывать бригаду. Психиатрическую. Пока ожидал помощь, вышел в соседнюю комнату, присел на кровать, а из-под нее вывалилась коробка. Все. Как только приехали врачи, я вам позвонил.

– Понятно, – кивнул Максим и, заполнив протокол изъятия вещественного доказательства, пододвинул его сторожу для ознакомления и подписи. – Благодарю за содействие следствию и больше не задерживаю, – добавил он, убирая протокол в папку, – на выходе сдайте, пожалуйста, пропуск дежурному. В следующий раз если вывалится вещдок, не нужно его хватать самостоятельно, дождитесь следственной группы, – сухо добавил он.

Сторож кивнул и удалился восвояси.

Телефон девочки Максим сразу же отдал на экспертизу в технический отдел. Молодой айтишник Валера мог взломать, по его словам, даже базы Пентагона, а уж мобилку какой-то «малявки» так и вообще, что два пальца… в общем, с непринужденной легкостью. С блокнотом вышло еще проще, после проверки на отпечатки, которые принадлежали только бывшей хозяйке, Максим принялся с вниманием его листать. Это оказался дневник. Записи в нем были в виде заметок. Жизнь девушки состояла из бесконечных молитв и посещений храма, никаких упоминаний о друзьях-подругах и увлечениях. Однако в середине крайне мрачного повествования появляется кое-что любопытное. Девушка свела знакомство с неким «светлым Ангелом», который «обещает помочь маме вернуть Лизу и все снова будет, как раньше». Очень жаль, что девушка не назвала в своем дневнике имя, фамилию и паспортные данные этого самого «Ангела». Имелось лишь общее описание, да указание на то, что «Ангела» этого Соня Пронина встретила там, «где много мертвых». А где у нас много мертвых? Разве что в морге или же…на кладбище. Дальше Соня описывала свои чувства к «Ангелу»: «…мой сильный и такой умный Ангел, любит меня всем сердцем… Мы видимся каждый день…Стоит только заглянуть в храм и вот мы уже рядышком…Ангел обязательно вернет Лизу, и маму, в следующее полнолуние…точно все получится…и все мы будем вместе, как раньше…Я не испугаюсь, я приду на этот раз и сделаю все как надо» Максим захлопнул тетрадь, сложил ее в полиэтиленовый пакет и, схватив со стула куртку, пулей выскочил из кабинета.

***

– Мне нужен Смолянинов Александр Евгеньевич, – обратился Максим к чистенькой маленькой старушке, сидящей в церковной лавке за прилавком.

– А вам он по какому вопросу? – живо поинтересовалась она, с любопытством разглядывая Максима. Максим предъявил удостоверение.

– Я из полиции, – добавил он.

– Ой, это вы из-за покойницы, что ли, пришли? – еще больше оживилась бабуля, – ужас какой, это ж надо! На святой земле, и такой грех! Ай-ай-ай-ай, – запричитала она, выбираясь из-за прилавка, – пойдемте, я вас к нему отведу, – запирая лавку, позвала бабуля. – А это правда, что кишки по елкам ейные развесили? Ой, страх какой, вот что ж за нехристь-то, а? – проворно семеня рядом, хитро зыркнула старушка на Максим в надежде на то, что он даст ей новую пищу для сплетен. Однако Максим хранил прямо-таки гробовое молчание. Бабулька разочаровано поджала губы, но больше ничего выпытать у Максима не пыталась.

У самых кладбищенских ворот она остановилась около одноэтажного строения с треугольной крышей. На двери рукой какого-то шутника на месте часов работы был повешен листок с распечатанной на принтере надписью – «Живой уголок». Старушка, нисколько не смущенная совершенно неподходящим в таком месте как кладбище, черным юмором, поднялась по ступеням к двери.

– Александр Евгеньевич! – аккуратно постучалась бабуля, – Александр Евгеньевич! – снова позвала она, но дверь уже распахнулась, – доброго денечка, к тебе тут из милиции пришли. Из-за покойницы, наверное, – заискивающе улыбаясь, сообщила старушка вышедшему сторожу.

Максим кивнул сторожу из-за спины бабульки. Тот в свою очередь распахнул дверь пошире, жестом приглашая его внутрь. Обогнув старушку Максим, вошел.

– Благодарю, Нина Александровна, – вежливо кивнул старушке сторож, та недовольно поморщилась, но несолоно хлебавши поковыляла обратно в лавку.

– Прошу вас, присаживайтесь, – Смолянинов указал в сторону стола, стоявшего посреди просторной комнаты, явно служившей и спальней, и кухней, и гостиной одновременно. – Кофе будете? – спросил он у Максима, кивая на булькающую кофеварку. Максим отказываться не стал. Во-первых, потому что и правда хотел кофе. А во-вторых, на одном из психологических тренингов, которыми сильно увлекался подполковник Кристовец, один из последователей товарища Фрейда, совсем еще сопливый юнец авторитетно верещал о методах эффективного расположения к себе собеседника. С человеком нужно согласиться не менее трех раз и тогда к вам автоматически будут испытывать симпатию. Не то чтобы Максим верил в эти психологические штучки, но раз уж появилась возможность, не грех ведь испробовать эту уловку. А вдруг сработает, и этот сторож возьмет, да и выложит Максиму все как на духу.

Получив дымящуюся кружку очень ароматного напитка, Максим, невольно обратил внимание на надпись на чашке – «Александр всегда прав». Однако же, и самомнение у этого мужика. С таким самомнением ему бы в депутаты податься, а не кладбище сторожить.

– Уточните мне некоторые детали, – доставая блокнот, заявил Максим и не дожидаясь согласия сторожа тут же перешел к уточнению этих самых деталей. – В котором часу вы совершаете обход территории? – спросил он и сделав глоток кофе, поставил чашку на стол, повернув ее так, чтобы нахальная надпись не мозолила глаза. А кофе-то у этого сторожа, оказался очень даже приятным, не чета тому пойлу, что варилось в его отделе.

– Обход я делаю дважды в сутки – утром и вечером. Вечером в двадцать ноль-ноль обхожу территорию, потом запираю ворота. В шесть ноль-ноль утра ворота отпираю, потом в шесть тридцать опять обход. Ночью не выхожу, если на вверенной территории все спокойно. Между могилами по темноте бродить мало приятного – глазом на оградку напороться раз плюнуть, и все – здравствуй, апостол Петр, – ответил Смолянинов, в свою очередь отпивая из чашки с другой не менее дерзкой надписью – «Господь вас простит, наша же задача устроить эту встречу как можно быстрее».

– Понятно, – кивнул Максим, помечая время в своем блокноте. – Кто еще был на территории храма вчера?

– Я, Отец Михаил, Матвей – звонарь. Это он тело обнаружил, а еще вот Аркадия Ильинична вчера оставалась. Она у нас заведует церковной лавкой и иногда, когда с товаром припозднится ночует в ней же.

– Значит Аркадия Ильинична, – появилась в блокноте Максима очередная пометка. Он уже слышал это имя сегодня, кажется, так звали ту даму, что приобщила Пронину к религии. Имя редкое, не спутаешь и нарочно не придумаешь. Максим поставил знак вопроса у имени заведующей лавкой. – На кладбище имеется другой вход или же только через ворота? – уточнил Максим еще одну деталь.

– Естественно, имеется, – хмыкнув, кивнул сторож, – в заборе прутья выломали, там, бывает, народ и ходит. Так ближе, чем в обход через церковь. Мы, конечно, пытались ее залатать, да ведь народ у нас упертый, они скорее подкоп сделают под забор и по-пластунски поползут, чем культурно через ворота станут ходить.

– Правильно ли я понимаю, что на кладбище может попасть любой посторонний, в любое время и остаться не замеченным? – поднял Максим на сторожа внимательный взгляд.

– Очевидно, – спокойно посмотрев на Максима в ответ, отозвался сторож. А взгляд у этого оберегателя покоя покойных был крайне неприятным – пронзительный и тяжелый, слегка надменный и будто бы даже насмешливый, даже с некоторой издевкой что ли.

– Значит, точно установить, кто и когда мог пробраться на кладбище, возможности нет? – уточнял дальше Максим, чувствуя себя каким-то питекантропом с умственной отсталостью.

– Очевидно, – все так же преисполненный несгибаемым спокойствием кивнул сторож. У Максима аж глаз задергался.

– Насколько я понимаю, но ваши прямые обязанности как раз-таки и включают в себя не допускать нежелательных визитеров в неустановленные часы на охраняемую территорию, – едко добавил он, сверля сторожа взглядом.

– Все верно, – все так же спокойно отозвался кладбищенский охранник, – поэтому, – тут Смолянинов потянулся к лежащему перед ним ноутбуку, – у меня над дырой в заборе камера установлена. Простенькая, конечно, но с поставленной задачей справляется отлично, – перед Максимом развернулась панорама кладбища в режиме онлайн. – Признаться, это лучшее решение в моей жизни. Нет надобности круглосуточно сидеть у дыры и караулить разные примитивные формы жизни, решившие посетить погост ночью с целью приобретения острых впечатлений или же специфического жизненного опыта, – чуть улыбнувшись заявил сторож.

– Однако, – растерянно протянул Максим. А этот фрукт оказывается не так уж и прост, как хочет казаться. Надо же – наставил на кладбище камер, чтоб лишний раз ножки не утруждать. – Камера у вас одна? – поинтересовался Максим, изучая вид погоста через монитор.

– Четыре, – отозвался Смолянинов и отобразил еще две картинки.

– А записи имеются? – деловито поинтересовался Максим.

– Естественно, – безмятежно отозвался сторож, – вот только нет там совершенно ничего. Я уже просмотрел их, и не по одному разу. Место, где нашли Соню – центр кладбища, там камер нет, а через лаз никто не проходил. Но вам я, конечно же их все отправлю. Оставьте мне свою почту, я пришлю копии.

– Спасибо, – пробормотал Максим, совершенно не ожидавший от простого кладбищенского сторожа такого серьезного подхода к рабочему процессу. Ишь ты, и камеры тут у него, и записи. А все-таки не симпатичный товарищ. Надо бы его пробить по базам, может, всплывет что-нибудь пикантное из его прошлого. – Скажите еще вот что… погибшая девушка часто посещала с матерью храм, наверняка же вы ее тоже встречали. С кем она контактировала, в чьей компании бывала? Приходила ли одна или только с матерью? Может, рядом с ней кто-нибудь крутился? – переводя взгляд на сторожа, спросил Максим, пристально вглядываясь в его лицо.

– Да Соня из храма разве что на ночь уходила, – вздохнул Смолянинов, – наверное, домой ее не особо тянуло. По понятным причинам, – добавил он, намекая на их встречу у Прониной. – Со мной она, например часто общалась. Только вот думать всякие пакости по этому поводу не надо, – отмахнулся сторож, заметив, как Максим весь подобрался. – Жаль мне было девчонку. Жизнь у нее не сахар… была. Мать ведь совсем рехнулась, все лбом молитвы отбивала, непонятно какие грехи замаливая. Если судить по ее рвению, то нацисты меньше нагрешили, чем эта Пронина. А девчонку я чаем поил, кормил, фрукты ей покупал, конфеты. Вот еще, – тут сторож открыл ящик стола и достал обычный альбом для рисования, – рисовала она очень красиво. Вот я ей и купил краски, карандаши, кисточки. Она это все тут держала, боялась, что мать найдет и выбросит. С матерью пытался разговаривать, даже отца Михаила к этой беседе привлек, да только хуже получилось – она избила Соню до кровавых соплей. А кроме меня Соня еще со звонарем нашим – тем, что ее нашел – болтала иногда, да вот еще с Аркадией Ильиничной, заведующей лавкой, —сторож говорил совершенно спокойно и уверенно, не давая и малейшего повода усомниться в его кристальной честности. А значит либо он психопат и мастерски контролирует себя, либо и впрямь нечего ему скрывать и намеренья его в отношении девушки чисты, как слезы младенца Христа.

– А мать вчера присутствовала в храме? – Максим совершенно внезапно подумал о том, что мать, проводившая дни напролет в моленьях, вчера, когда он к ней пришел, почему-то оказалась дома, да еще и в компании этого загадочного субъекта, выражающего психичке соболезнования.

Смолянинов покачал головой.

– Не видел. И это, знаете ли, совершенно не типично для нее. Она ведь обычно у ворот первая стоит, только открою, а она уж к храму бегом бежит, будто за ночь успела грехами обрасти. И в дождь, и в снег, и в зной, она всегда тут. Однажды ногу сломала и все равно на костылях приковыляла. Фанатичка, одним словом, – поморщился Смолянинов.

– Не очень-то вы о ней лестно отзываетесь, – как бы невзначай заметил Максим и снова пристально посмотрел на оберегателя покоя покойных. Кажется, вот она, тоненькая ниточка к его эмоциональному заслону.

– Всего в меру должно быть, – слегка нахмурившись, пожал плечами сторож. – Она же девушку истязала, а мне жаль было ее. Вот я и не питаю светлых чувств к Анне Владимировне.

– Жалостливый вы, однако, какой, – в очередной раз попытался Максим поддеть сторожа. Что-то ты, голубчик, да скрываешь. Девушку ему жалко, ага. Знаем мы таких жалетелей. После таких вот персонажей одни приличные люди в тюрьме вешаются, а другие в запой уходят. – А вы всех детей, что в храм ходят, так жалеете? – с нажимом на последнее слово спросил Максим, прямо-таки сверля сторожа взглядом.

– Нет, – вежливо отозвался Смолянинов, – других обездоленных детей, разве что кроме Аленки, я больше и не знаю. А Соню Пронину тут все жалели, не только я один, – спокойно добавил он.

– Кто такая Аленка? – тут же заинтересовался Максим.

– Кряжевская Алена Ивановна две тысячи шестого года рождения. Послушница-сирота при храме, к постригу готовится, – все так же спокойно пояснил сторож.

– Значит, еще одна обездоленная, которую вы тоже, безусловно, жалеете? – уточнил Максим, недобро улыбаясь, – как-то многовато вокруг вас обездоленных девочек, вам не кажется? – нарочно поддразнивал сторожа Максим. – Неожиданно, знаете ли, встретить в «живом уголке» кладбища настолько доброго самаритянина, – ему очень хотелось, чтоб этот скользкий тип показал истинное лицо. Ну не верилось Максиму, что кто-то может вот так, совершенно бескорыстно и безвозмездно жалеть кого бы то ни было. Может, конечно, ему просто уже везде мерещатся мерзкие педофилы, а может, срабатывает полицейская чуйка на проходимцев, отточенная опытом. В любом случае вывести сторожа на чистую воду очень хотелось. Так хотелось, что аж ладони чесались.

– Жалею конечно. У меня ведь есть и сердце, и душа, – все так же раздражающе спокойно отозвался «живой уголок», – а вы бы не жалели, хотите сказать? – внезапно спросил сторож у Максима, вставая и наливая себе новую порцию ароматного кофе. – Вам подлить? – такая вежливость совсем выбила Максима из равновесия, и он кивнул, даже не успев подумать.

– После обнаружения тела вы к нему подходили? – сменил тему Максим. Конечно же он отлично знал, что у могилы были следы только жертвы, но подловить сторожа хоть на чем-то попыток не оставлял. Этот преисполненный благородством и спокойствием субъект несказанно раздражал. Неторопливая тягучая речь сторожа, его ответы, слишком взвешенные и аккуратные, расслабленная поза, выводило из себя буквально все, плоть до седых волосков в аккуратной бороде.

– Нет, – отозвался сторож. – Не увидел необходимости. И так было очевидно, что девушка мертва.

– И каким же это образом вам стало очевидно? Телепатически? – снова поддел сторожа Максим.

– Догадался, – ответил тот, ставя перед Максимом кружку с новой порцией отменного кофе и пододвигая к нему полупустую вазочку с пряниками, – обильная кровопотеря, неестественная поза, ну и торчащие из сонной артерии ножницы прозрачно намекнули, что Соне медицинская помощь уже не требуется.

– Так спокойно рассуждаете, прямо как профессионал, – вкрадчиво заметил Максим.

– Не понимаю в чем вы пытаетесь меня уличить, – отозвался сторож, задумчиво крутя чашку в руке, – девушку мне безусловно жаль. Страшная смерть в таком молодом возрасте, но, как говориться на все воля Божья и случившегося вспять не обернуть. Не лить же теперь слезы денно и ночно. Соню Пронину к жизни это точно не вернет.

– Тело обнаружил Матвей Тесаков? – проигнорировал Максим пылкий пассаж сторожа. – Он у вас тут служит звонарем. Могу я с ним побеседовать?

– Нет, – ответил Александр. – Матвеюшка у нас тонкой душевной организации, к трупам не привыкший. Слег с нервным срывом, и уже сутки и носа не кажет в храме, – ухмыльнулся криво сторож.

– Понятно, – кивнул Максим, делая пометку о том, что допрашивать звонаря придется отдельно.

– Видели кого-нибудь подозрительного возле кладбища или на нем? Может, крутился кто-то из так называемых примитивных форм жизни, или просто какая-нибудь мутная личность интересовалась могилами? – Максим внимательно посмотрел на сторожа.

– Иногда заглядывают, конечно, некоторые недоразвитые субъекты, но очень быстро понимают ошибочность своего решения и больше не возвращаются, – хмыкнул Смолянинов, – из регулярных только примитивная форма жизни – блогеры. М-да, потерянное поколение, конечно. Раньше сатанисты бегали по кладбищу, так те хоть из романтических побуждений, в связи с острой тягой к загробному миру. У ребят по крайней мере фантазия имелась. Ритуалы они организовывали с плясками да песнями. Красиво и эффектно. А блогеры что? Вообще ни разу не ясно, какие цели преследуют, кривляются только, как мартышки в зоопарке, и все, – пожал плечами сторож.

– Сатанисты? Ритуалы? – вдруг заинтересовался Максим, вспомнив что в семье Прониных в наличие уже два детских трупа, да еще и одинаково ушедших из жизни. Как бы ему не нравилась версия о стороже-педофиле-маньяке, а все-таки рассмотреть нужно и другие варианты.

– Да уж… были схватки боевые, – чуть ли не с ностальгией улыбнулся Смолянинов, – однако совершенно очевидно, что девушка погибла не от рук поклонников Нечистого, – буднично заметил сторож, будто рассуждал о погоде и курсе валют.

– Очевидно? – вскинулся Максим, – из чего же вам это опять очевидно, позвольте узнать? – холодно уточнил он. Сторож казался слишком самоуверенным. Еще и эти его выводы, появившиеся словно из воздуха. Да чтоб его сто раз подняло и сто один ухнуло с этими его «очевидно». Ох и темнит же этот самоуверенный хранитель покоя покойных!

– Мне это очевидно, потому что представления сатанистов, как правило, сопровождаются ритуальными предметами и определенными действиями. Возле тела Сони никаких предметов не было, это раз, а два, – тут сторож многозначительно кивнул в сторону ноутбука, – если б там устроили жертвоприношение, я бы об этом знал. Девушка добровольно пришла на кладбище и, скорее всего, с человеком, которого знала и которому доверяла, с тем, кто для нее являлся авторитетом. А значит, это убийство мотивом имеет личный интерес. Очевидно, – словно издеваясь, с нажимом на это слово заметил сторож, – именно такого человека и следует искать, – выдал он, откидываясь на стуле и вытягивая могучие длинные ноги.

– Значит, вы утверждаете, что искать нужно того, кому девушка доверяла? – в притворной задумчивости отозвался Максим, – например, некоего субъекта мужского пола, значительно старше девушки и угощающего сладостями, тем самым втираясь к ней в доверие? Может, например…вас? – издевательски заявил Максим и опять прожег сторожа подозрительным взглядом. Тот же ни капельки не смутился, а в его лице не дрогнул ни единый мускул. Ну точно психопат.

– Например, я, – неожиданно кивнул сторож. – Только это не я, – опять своим раздражающе-спокойным тоном добавил он.

– Не поверите, – едко хохотнул Максим, – но все преступники именно так и говорят. А по тюрьмам у нас так и вовсе сплошь невинные и кристально честные люди сидят. Но, – тут он нагнулся вперед, опершись локтями о колени, – как-то уж очень странно выходит. Вы и доверие у жертвы вызывали, и наверняка были для нее неким авторитетом, и возможность у вас кстати имелась. Опять же, знаете, где камеры и как их обойти. Место выбрано очень удобное – в слепой зоне. Кстати, а ведь камеры у вас только по периметру ограды установлены, а на самом кладбище отсутствуют, не так ли, господин Смолянинов? – наседал Максим, очень стараясь вывести сторожа из себя. А ну как он сейчас рассвирепеет и сболтнет чего-нибудь такого, чего лучше не озвучивать правоохранительным органам?

– В ваших рассуждениях, очевидно, имеется логика, – опять это чертово слово. Максим чуть ли зубами не заскрежетал от бессильной злости, – да только это не я. У меня мотива нет, – пожал плечами мистер «очевидно». – Разве только если я маньяк и люблю резать невинных девочек после ужина в четверг, на полнолуние и в ретроградную Венеру, – хмыкнул сторож, – правда и алиби на время смерти Сони у меня тоже нет. Проживаю я ввиду жизненных обстоятельств на территории храма прямо в этой сторожке. Никто меня вчера не видел и подтвердить мое присутствие в данном помещении не может. Но к убитой я и пальцем не прикасался, – уверенно заявил сторож.

Максим, смотрел на него слегка, прищурившись. А ведь он даже не сомневается, что Пронина убита, хотя в предварительном заключении криминалиста указана вероятная причина смерти – самоубийство. Нет, виновные так себя не ведут. Хоть Максиму и хотелось прижать хвост этому раздражающему субъекту, но внутренний его голос, опиравшийся на жизненный опыт и здравый смысл, говорил, что сторож не смотря на свою загадочность, все-таки в смерти этой девушки не виновен. Чтоб его сто раз подняло и сто один ухнуло! И где теперь искать этого таинственного авторитета девчонки, которая никуда не ходила и ни с кем, кроме как с фанатичкой-матерью, замечена не была? Имеется правда еще Аркадия Ильинична, но одна ли и та же это Аркадия Ильинична? Была ли она знакома и с матерью, и с дочерью? Черт, черт, черт. Может в школу наведаться? Вдруг там обнаружится кто-нибудь слыхавший об этом чертовом «Ангеле». А за сторожем еще понаблюдаем, алиби-то у него, как он сам же и подметил нет.

– Я вас услышал, – кивнул сторожу Максим, поднимаясь со стула, – до встречи, – с нажимом заявил он и двинулся к выходу, однако уже на пороге притормозил, будто что-то вспомнив и обернулся.

– Почему вы сложили с себя сан? В нашей с вами приватной беседе вы указали, что в прошлом были священником. И что же случилось? Разочаровались во Всевышнем? – несколько ехидно спросил он, вглядываясь в лицо Смолянинова.

– Во Всевышнем я не разочаровался, на все воля Божья, – все так же убийственно спокойно отозвался сторож, выдерживая взгляд Максима, – просто понял, что больше не могу нести веру людям.

На это Максиму уже нечего было сказать. Он поспешил удалиться, с гордо поднятой головой, но с глубоким чувством неудовлетворенности от этой беседы.

***

Невзрачная шильда на фасаде такого же невзрачного здания ненавязчиво указывала, что именно тут расположено образовательное учреждение – КСОШ №2. Максим бодренько взбежал по серым ступеням и дернул за металлическую ручку. Дверь в школу оказалась заперта на магнитный замок, а попасть внутрь можно было, только по звонку на пост охраны. Он нетерпеливо надавил на кнопку, все еще пребывая в скверном расположении духа, от недавней беседы с кладбищенским сторожем. Этот мистер очевидность со своей спокойной непринужденностью и рассудительными версиями наглухо засел в мозгу у Максима. И Максим злился. Сильно злился. Поэтому и давил на несчастную кнопку с яростным остервенением, пока скрипучий, хриплый голос хмуро не поинтересовался, к кому и по какому вопросу так торопится Максим. Максим продемонстрировал глазку, установленной у звонка камеры, удостоверение, и тяжелая железная дверь наконец соизволила пропустить его в цитадель знаний.

Из-за высокой белой конторки поднялся седой и очень полный мужчина со следами стойкой алкогольной зависимости на потном, красноватом лице, с начисто отсутствующими передними зубами. Облаченный в форму охранника, да еще и с фирменным бейджем на груди, словно медаль, болтавшемся на засаленном кармане униформы, мужчина гордо являл собою представительство некой охранной фирмы. Однако выглядел он настолько несерьезно, что в голову невольно лезли сомнения в способности этого доблестного стража безопасности спасти хоть кого-будь в чрезвычайной ситуации. Скорее всего первым же делом он получит или инфаркт, или инсульт и тут же выйдет из строя, так сказать, путем естественного отбора.

– Мне нужно попасть к директору, – коротко сообщил Максим охраннику.

– Машка, – гаркнул тот куда-то себе за спину, – проводь гражданина полицейского до Францавны, – важно скомандовал краснолицый страж невидимой Машке. – Один момент, – это уже было адресовано Максиму, да еще и сдобрено приветливой беззубо-ласковой улыбкой, – ща все будет в лучшем виде, гражданин начальник, – по-приятельски подмигивая, добавила безопасность, так будто они с Максимом являлись друг дружке товарищами. – Машка, давай шевели поршнями, тут люди уважаемые стоят и ждут, пока ты там растелишься, – демонстрировал Максиму свою значимость охранник.

Наконец из-за его широченной спины охранника выплыла, та самая Машка, которую отрядили Максиму в сопровождающие. Женщина таких же, как и охранник необъятных размеров и трудно определяемого возраста, но в чистеньком форменном халате и с аккуратно убранными плохо прокрашенными волосами.

– Пойдемте, – вежливо улыбнувшись, пригласила она. Коротко пискнул турникет, пропуская внутрь школы «уважаемого человека», и они вдвоем с Машкой, вернее, если верить бейджу на гигантском бюсте, с Марией Юрьевной, двинулись вверх по лестнице. Приемная директора школы располагалась на втором этаже. За столом в приемной директора обнаружилась чрезмерно строгая дама, не иначе, как с Бабой-Ягой состоявшая в родстве. Массивная прямоугольная челюсть, лицо с остро очерченными скулами, тонкие, плотно сжатые губки, большой крючковатый нос и маленькие злобные глазки, метающие на вошедших прямо-таки целые пучки искр. Баба-Яга лишь мельком взглянула на удостоверение Максима и тут же скрылась за большими деревянными дверями с золоченой табличкой «Директор КСОШ №2 Берия Людмила Францевна». Спустя минуту Яга вернулась и молча распахнула дверь, пропуская Максима в кабинет.

– Лейтенант Холмогоров, – представился Максим еще одной суровой даме, сидящей за большим черным столом в большом черном, кожаном кресле. Дама была облачена в идеальный, без единого залома и складочки костюм, на носу у нее сидели слегка приспущенные очки в золотистой оправе с узенькими стеклами, а волосы были убраны в тугой пучок. Настолько тугой что глаза и брови дамы кажется застыли в вечном удивлении. К лацкану идеального пиджака была прикреплена брошь в виде российского флага.

– Берия Людмила Францевна, – сухо отозвалась дама, слегка приподняв глаза над очками, – чем обязаны визиту органов? – крайне нелюбезно осведомилась она, сверля Максима тяжелым взглядом.

– А вы разве не в курсе? – без приглашения усаживаясь напротив дамы, вскинул брови Максим с небрежной издевкой. Уж больно эта дама походила на его, Максима, классную руководительницу, которую не то, что к детям, даже к заключенным строго режима подпускать не стоило. Именно такая вот любительница методов пресловутого Макаренко[1] нанесла Максиму Холмогорову большую часть психологических травм. А у этой к тому же еще и фамилия была, прямо как у главного советского палача. Говорящая, однако фамилия и очень подходящая работнику сферы образования. – У вас ученица умерла, не слышали разве? Софья Пронина, – все также нахально, заявил Максим директрисе.

– Да. Я в курсе, – директриса прямо-таки источала морозную свежесть, – неблагополучная девочка из неблагополучной семьи, – добавила она, поморщившись.

– Почему из неблагополучной? – невинно поинтересовался Максим, любуясь, как с директрисы медленно стекает ее непроницаемая маска и на лице отчетливо проступают брезгливость и злость. – Родители не пьющие, мать храм посещала, дочь контролировала, – подливал маслица в огонь Максим, не преминув еще и улыбнуться.

– Молодой человек, – процедила директриса, – вы прежде, чем выводы делать какие бы то ни было, сперва с матерью побеседовали бы, с той самой, которая в храм ходит, – резко отчеканила директриса. – Эта женщина с вашего позволения, сумасшедшая. Ударилась в религию, дочь держала в черном теле. Мы сигнализировали в службу опеки, и в инспекцию по делам несовершеннолетних, и в отдел образования. Уже начали сбор необходимых документов по изъятию ребенка из семьи, соседей опрашивали, обследовали жилищные условия несовершеннолетней…

– Погодите, – грубо прервал злобный поток Максим, морщась от изобилия официальных формулировок, – я беседовал с отцом Софьи Прониной. Вполне себе вменяемый человек, собирался забрать дочь к себе под постоянную опеку. Так в чем неблагополучие-то, и куда вы там собирали документы, если имеется в наличии еще один живой и вменяемый опекун?

– Нам виднее, – отрезала директриса, чуть ли не просверлив взглядом дыру в Максиме, – а вам, молодой человек…

– Лейтенант Холмогоров, – снова грубо прервал директрису Максим.

– Лейтенант. Холмогоров, – не без презрения повторила директриса, – следует побеседовать с классным руководителем Софьи Прониной, а уж потом утверждать о чьей бы то ни было вменяемости. Как я уже сказала – девочка была неблагополучной. И переезд к отцу никак бы ситуацию не исправил. Совершенно неудивительно, что Софья Пронина закончила так, как она закончила. Зоя Аркадьевна вас проводит к классному руководителю, – с этими словами директриса поднялась и вышла в приемную. – Зоя Аркадьевна, сопроводите молодого человека к Верещагиной, пусть пообщаются.

– Лейтенанта Холмогорова, – опять поправил даму Максим, выходя из ее кабинета. – Не прощаюсь, – добавил он с холодной улыбкой.

В сопровождении Бабы-Яги Максим поднялся уже на третий этаж.

– Дождитесь звонка, – буркнула Зоя Аркадьевна, – срывать образовательный процесс недопустимо, – добавила она и утопала восвояси.

Оставшись в одиночестве, Максим оперся бедром о подоконник и принялся изучать окружавший его интерьер. Светло-желтая стена, сплошь увешанная разнообразными плакатами, пестрела всевозможной «полезной» информацией. Однако Максима заинтересовала доска почета – «Ими гордится школа». В самом углу этой доски внезапно обнаружились две фотографии совершенно одинаковых на первый взгляд улыбающихся девочек лет десяти, а под фото – подписи – Софья Пронина 4 «В» и Елизавета Пронина 4 «В». Здоровый, розовощекий, счастливый ребенок с открытой улыбкой и умилительными ямочками на щеках со снимка никак не вязался с телом, что сейчас лежало в морге. Не нужно быть экспертом, чтобы определить у погибшей на кладбище девушке крайнюю форму истощения, как пищевого, так и психического. Максим потер лицо руками и отвернулся. Смотреть на это было не то бы неприятно, а скорее тяжко. Наконец раздался звонок. Мгновенно захлопали двери кабинетов, а в коридор хлынул поток детей. Стало шумно и весело. Максим дождался, пока последний ученик выйдет из нужного ему кабинета, и зашел сам.

Сидевшая за столом учительница что-то набирала в стареньком компьютере. Присутствие Максима осталось для нее незамеченным, поэтому он прямиком направился к столу. Пока шел, разглядывал учительницу. Она очень отличалась от двух ранее встреченных им дам. Это была круглолицая, пухленькая и довольно молодая женщина. Лет тридцати не больше, с копной светлых завитых волос, в яркой кофте с бабочками и, судя по собравшимся вокруг ее глаз «гусиным лапкам» отъявленная хохотушка.

– Добрый день, – поздоровался Максим и уже было полез за удостоверением, как учительница его опередила.

– Ой, вы, наверно, папа Прокопенко. Садитесь, пожалуйста, – указала она на первую парту перед собой, – мальчик у вас чудо какой замечательный, – не дав Максиму вставить и слова, с ходу затараторила она, – произношение у него великолепное, память – просто сказка, но беда с поведением. Нам бы чуточку дисциплинки, вот самую малость, и цены б ему не было на уроках! Я бы его даже на олимпиаду школьную отправила по английскому языку, – вздохнула учительница, – вот только дисциплина…

– Я из полиции, – нехотя перебил Максим учительницу, смущенно улыбнувшись, – лейтенант Холмогоров. Я насчет Софьи Прониной.

– Ой, – встрепенулась учительница и прикрыла рот пухлой ладошкой. Тут в проем просунулась всклоченная рыжая голова и звонко крикнула, – Наталья Григорьина, а Валютин опять меня дразнит!

– А ну кыш! – прикрикнула учительница, выглядывая из-за Максима, чтобы рассмотреть жалобщика, – а Валютину скажи, что я сейчас сама его дразнить начну! И дверь закрой за собой, – крикнула она вдогонку рыжей голове, мгновенно скрывшейся за створкой. – Хулиганье, – ласково протянула она и, снова посмотрев на Максима, опять сникла. – Соня, да, – покачала она головой, – бедная, бедная Сонечка, несчастный ребенок с тяжелой судьбой. Уж сколько я за нее билась… а оно вон как… ее же отец вот-вот на днях должен был забрать к себе, мы и документы уже готовили на выбытие. А тут на тебе, – глаза Натальи Григорьевны едва заметно увлажнились, – там же ведь и вторая девочка тоже, ну, то есть… погибла, – учительница взглядом показала на потолок, подчеркивая, куда именно отправилась еще одна девочка из той же семьи.

– Ваша директор, Берия, – намеренно выделил Максим фамилию директрисы, чем вызвал слегка испуганную улыбку у Натальи Григорьевны, – сказала, что девочка очень неблагополучная и вся семья в целом тоже.

– Глупости, – покачала англичанка головой, – да что она понимает. Ребенка-то и в глаза не видела, – недовольно добавила учительница, – а ребенок же не виноват, что у нее в семье такое произошло, ведь от безумия никто не застрахован. А там трагедия на трагедии, попробуй тут рассудок сохрани! Соня ведь и училась хорошо, правда, до недавнего времени, – тихо вздохнула Наталья Григорьевна. – В четвертом классе вообще отличницей была, вместе с сестрой на доске почета до сих пор висит за победу в международной олимпиаде по информатике. Они сами собрали механизм с моторчиком, который еще и ездил, представляете? И это в четвертом классе! Очень талантливые девочки, безграничный потенциал. А как они пели у нас в школьном хоре, на танцы народные обе ходили. Очень способные девочки… были, – горько вздыхая, добавила Наталья Григорьевна. Дверь снова открылась, и та же рыжая голова опять заканючила:

– Ну Наталья Григорьин-н-а-а, Валютин матами обзывается!

– Мышкин, а ну брысь, я кому сказала! Видишь, у меня люди? А Валютину скажи, что я ему рот с мылом намою если будет матами обзываться! – голова радостно кивнула и снова исчезла. – Паша Валютин – сложный мальчик, – задумчиво пробормотала учительница, глядя на закрывшуюся дверь, – а знаете, они ведь с Соней дружили. Ну, то есть, может, и не дружили, но вместе я их частенько видела. Наверное, их объединила схожая семейная ситуация. У Валютина мать сильно пьющая, мальчик почти на улице живет. В прошлом году мне удалось собрать документы ему на бесплатное питание, так он хотя бы в школе горячее ел. Правда, в последнее время я вот что заметила. Порознь они вдруг стали. Я тогда подумала, это из-за того, что Соня уходить собралась. Ее ведь отец должен был забрать вот-вот на днях. Ох, тем более непонятно, почему она с собой такое сделала, ведь налаживаться все стало. Отец у нее очень хороший. А Паша, наверное, на нее обиделся, решил, что Соня бросает его. Недели две назад я слышала, как они сильно спорили, и, знаете, Паша тогда сказал кое-что странное. Я сперва подумала, что он ее отговаривал переходить в другую школу, чтобы совсем одному не остаться, а вот теперь, после ее гибели даже не знаю, что и думать, – учительница умолкла и шмыгнув носом, полезла в ящик стола, скорее всего за салфетками.

– Что сказал мальчик Соне? – спросил Максим заинтересованно, подождав пока англичанка утрет крохотные слезинки в уголках глаз.

– Он сказал: «Ты полная дура, если реально веришь в этот бред старой карги!» А еще он все повторял, что ничего не измениться, что так не бывает, и все время называл Соню дурой, а потом начал просить чего-то не делать. Вот что Паша имел в виду? И не связан ли этот их разговор со…смертью Сони? – подняла англичанка слегка покрасневшие глаза на Максима.

– Действительно, – кивнул Максим, перепалка между Соней и неведомым Пашей его очень заинтересовала. Было бы отлично спросить о сути беседы у самого Павла, но для этого нужно разрешение родителей, присутствие психолога и поездка в отдел. Вся эта бюрократия может знатно взволновать подростка, да еще и не благополучного. Вот как бы так опросить его без дополнительной суматохи и возни. Не положено, конечно, но мальчик ведь не подозреваемый, а потенциальный свидетель, поэтому ничего страшного если Максим просто послушает как с Павлом беседует его классный руководитель. – Может, его и спросим? – будто невзначай предложил Максим англичанке.

– А давайте, – оживилась Наталья Григорьевна и вдруг снова сникла, – не выйдет, – понуро заявила она и вздохнула, – вы не можете допрашивать учащегося без присутствия психолога и официального представителя. Меня уволят, если узнают, что вы разговаривали с учеником не по правилам.

– А если вы поговорите с Пашей, а я просто послушаю? – лукаво улыбнувшись, предложил Максим, – в конце концов, я не собираюсь его допрашивать, так просто побеседовать, точнее беседовать станете вы, а я буду подслушивать. Это законом не запрещено, – уверенно заявил Максим.

Учительница робко кивнула, а потом встала и направилась к двери.

– Мышкин! Мышкин! – громко позвала она, – позови Васютина. Скажи, что это насчет Сони.

Минуту спустя в дверь боком протиснулся долговязый и очень тощий парень в коротких штанах и явно маленькой ему рубашке грязно-серого цвета. Нечесаные волосы цвета вороньего крыла торчали в разные стороны, а ярко-синие глаза затравленно сновали туда-сюда. Шлепая отвалившейся подошвой старых кед, он бочком прошествовал к столу Натальи Григорьевны.

– Паша, здравствуй, присядь пожалуйста, – указала англичанка на парту соседнего ряда. Мальчишка прошмыгнул за стол и настороженно уставился на Максима. – Паш – это лейтенант Холмогоров, он расследует смер…, происшествие с Соней, – очень аккуратно начала разговор англичанка. – Если тебе есть что рассказать про Соню, то, пожалуйста, расскажи, – парень все так же насторожено молчал, теребя вылезшие нитки из рукава своей дряхлой рубахи, – послушай, Паш, – наклоняясь к подростку, перешла Наталья Григорьевна на доверительный тон, – пару недель назад я слышала вашу с Соней беседу. Тогда я подумала, что ты на нее злишься из-за ее переезда, но потом с ней случилась беда и сейчас нам очень важно знать, о чем вы с Соней тогда спорили. Соня погибла и твоя преданность ей уже ни к чему, – ласково говорила англичанка. Но парень упрямо молчал, будто воды в рот набрал, паршивец.

– Послушай, Павел, – вдруг вмешался Максим, видя, что ситуация зашла в тупик. Он хоть и не был педагогом, а таких вот ребят знал хорошо. Да чего уж там, сам когда-то был таким же. – Соня ведь была твоим единственным другом? – с упором на слово «единственный» надавил Максим на больное место паренька, – так вот, твоего единственного друга, – и снова он выделил голосом слово «единственного», – скорее всего убили и если ты не расскажешь мне то, что знаешь, этот говнюк останется на свободе. А Соня такого не заслужила. Ведь не заслужила, правда же? – спросил у парня Максим. Неожиданно тот сжал тощенькие кулачки и молча кивнул. – Она ведь такой хорошей была – обедом с тобой делилась, одежду таскала тебе из храма, так же?

– Да, – вдруг хрипло отозвался мальчишка, – таскала, бывало, – добавил он и утер нос рукавом и без того замызганной рубахи.

– Ну тогда ты просто обязан рассказать нам, что знаешь. Этой твой долг перед Соней, разве нет? – Максим уставился на парня в упор. И тут мальчик тихо заговорил.

– Сонька, она правда заеб… то есть… – Паша запнулся, подбирая цензурное слово.

– Хорошая, – тихо подсказала англичанка и школьник кивнул, снова вытерев нос рукавом.

– Вы же, знаете, что у Соньки мамашка еб… то есть сдурела, – на этот раз Паше удалось самому подобрать нужный синоним, – и сеструха ее того… ну, – Паша вздохнул, – в общем, сдо… то есть померла, а Сонька на этой почве сама… двинулась и все хотела и сеструху вернуть, вот дура она конечно, и мать нормальной сделать. Она все говорила, чтоб чудо какое-то случилось, начиталась где-то чего-то, какой-то хуй… то есть в общем начиталась чего-то. Но с месяц назад где-то она вдруг прибежала в школу счастливая и сказала, что нашла верный способ все вернуть как было. Она какую-то бабку-Агапку нашла, та ей напи… то есть наговорила, что надо, мол, пойти в полнолуние на кладбище, найти могилу со своим именем, полить эту могилу кровью и слова сказать, заклинание вроде какое-то. Сонька чуть не уписалась от радости. Ну я ей тогда и сказал, что она дура и что ее наеб… то есть обдурят, еще и денег возьмут. Сказал, чтоб хуй… то есть херней не страдала и шла к папашке жить. Вот и все. А потом Сонька померла, – выпалил Пашка как на духу и снова стих, теперь уже беспрестанно утирая нос рукавом.

– А ты, случайно, не знаешь, где Соня эту старушку откопала? – и снова рядом с погибшей девушкой фигурирует некая пожилая женщина.

– Сонька сказала, что не может эта бабка ее нае… обмануть, потому что это ее родная бабка и она Богу служит, а таким запрещено врать, – отозвался паренек. И тут зазвенел звонок. Мальчишка дернулся было, но уходить не решился.

– Я прошу прощения, – виновато заявила учительница, – у меня урок сейчас…

– Да-да, конечно, благодарю за содействие следствию. И тебе Павел, спасибо, – Максим протянул руку пареньку и тот робко пожал ее в ответ. – Ты учись, Павел, – неожиданно для самого себя заявил он мальчишке, – у тебя есть все шансы на достойную и счастливую жизнь, главное выучиться, ты уж поверь, – парень в ответ кивнул и отпустил ладонь Максима.

Распрощавшись с учительницей, Максим поспешил покинуть цитадель знаний и страданий.

***

Максим уже в четвертый раз хмуро перечитывал отчет судмедэксперта. «На орудии обнаружены отпечатки пальцев… принадлежат потерпевшей… траектория размаха соответствует самоповреждению…». Вот же черт. Согласно этому заключению, девушка нанесла смертельное ранение себе сама. Значит все-таки самоубийство… Оснований не доверять выводам трупных дел мастера у Максима не было, но картина происшедшего никак не хотела складываться в его голове. С одной стороны, у покойницы жизнь была не сахар – повернувшаяся на религиозной почве мамаша устроила девчонке натуральный ад на земле. Но с другой – отец собирался буквально на днях забрать ее к себе, то есть оставалось несчастной Соне Прониной совсем чуть-чуть потерпеть, а она зачем-то наложила на себя руки. Не понятно. А еще двумя годами ранее в этой же семье погибла другая девочка. Они с Соней, как оказалось были близнецами. И тоже самоубийство. И тоже на кладбище. И тоже на могиле тезки. Любопытное, конечно, совпадение. Опять же невесть откуда взявшаяся до кучи бабушка, если брать в расчет рассказ паренька-одноклассника. Максим достал телефон и набрал отца девушки. Наличие дополнительной бабушки в семействе тот категорически отрицал. Мать Анны умерла четыре года назад от рака, а мать самого Пронина и того раньше. Максим отложил телефон и снова склонился над материалами дела. На глаза ему попался маленький пластиковый пакетик с иконкой, обнаруженную во рту у девушки. Кстати Алексеич, так и не опознал кто из святомученников выгравирован на этой иконке. Максим задумчиво покрутил ее в пальцах, и поднес к глазам, вглядываясь в изображение. Вот интересно, а много ли самоубийц запихивают себе в рот посторонние предметы перед смертью? Вот именно, что до этого случая он с подобной практикой вообще не сталкивался не то, чтобы лично, а даже не слыхал о таком от более опытных коллег. Черте что с этим делом. Максим вложил иконку обратно в пластиковый файл и потянулся за делом сестры Софьи – Лизы, как вдруг зазвонил внутренний телефон. Дежурный сообщил, что к нему посетитель – сюрприз-сюрприз – кладбищенский сторож Смолянинов. Максим велел пропустить. Через минуту в дверь уверенно постучали.

– Входите, – отозвался Максим, включая кофеварку.

– Добрый день, товарищ лейтенант, – поздоровался сторож. Подойдя к столу Максима он остановился, ожидая приглашения присесть. «Манерный-то какой», – скривился Максим, и кивком головы указал на стул.

– Кофе будете? – поинтересовался он у сторожа точно так же, как тот недавно спрашивал его самого.

– Не откажусь, – кивнул сторож и сражу перешел к делу, по которому и заявился в отдел, – я тут свою помощницу попросил изучить погребальные архивы, – делая осторожный глоток из дымящийся чашки, заговорил Смолянинов, – так вот могила, на которой обнаружилась Соня, принадлежит дочери лидера секты. Цвела тут одна буйным цветом в девяностые годы. А Аленка еще и заметку отыскала о смерти этой девушки. Заметка, на мой взгляд очень интересная. Я вам ее на почту уже выслал, вместе с моими записями с камер наблюдения, разумеется, – заявил сторож Максиму.

– Как любопытно, – отозвался Максим хмуро, – а вы, позвольте-ка уточнить, с какой целью заинтересовались этой могилой? – вместо благодарности раздраженно спросил он. Не понравилось Максиму, что сторож, проявил инициативу и по сути, выполнил его, Максима работу. И не важно, что сам Максим должен был обратить внимание на чертову могилу в первую очередь. Забегался и забыл, ну бывает. А теперь этот индивид с надменным видом заявляется прямиком к нему и говорит, что навел справки и могила, оказалась с историей. Черт бы его побрал, этого пронырливого субъекта. А вдруг это уловка, чтобы отвести от себя подозрения. Опять же, алиби у него нет, а кладбище-то он свое наверняка вдоль и попрек знает, и про камеры, опять же свои тоже знает. Да и доступ к этим, как их, погребальным книгам у него имеется. Как удобно, однако. Для своих скользких делишек можно выбрать подходящее местечко, а потом подсунуть эту информацию следствию и пустить это самое следствие в ложном направлении.

– Да вот, заинтересовался, – неожиданно дружелюбно улыбнулся сторож. – Не люблю неучтенные тела на подотчетной территории, особенно если тела эти были со мной лично знакомы.

– Очень благородно, – не сдержавшись скрипнул зубами Максим, но почту все-таки открыл. Интерес к найденной информации переборол неприязнь к ее информатору. На почте и правда имелись письма от сторожа – записи камер и статья (точнее довольно внушительная газетная вырезка), и еще фото регистрационных данных из погребальной книги. Максим побежал глаза по статье. В ней говорилось о смерти дочери местного то ли гуру, то ли шамана, называемого не иначе, как «Великий Спаситель» (в миру – Георгий Алексеевич Юдин). Он возглавлял некую сомнительную организацию «Путь к свету» с неопределенным родом деятельности религиозного характера.

Случившаяся в семье товарища Юдина трагедия описывалась красочно и подробно. «Шестнадцатилетняя дочурка Великого Спасителя, юная красавица Софья, в мир иной отошла по собственной воле, оставив мать свою, одну из последовательниц Спасителя, и отца своего в крайней горести. Не выдержав тягот смиренного жития в беспрестанных ограничениях в пище и всевозможных наказаний и понуканий, погибшая раба Божия предпочла расстаться со своим убогим существованием». О причинах, сподвигших девушку совершить «сей смертных грех» говорилось вполне четко. Автор статьи некий – Савелий Пупышев – обличал деятельность секты и непосредственно Спасителя. Довольно емко он рассказывал о том, что его последователи практиковали дьявольские служения, оргии и «всяческие грехопадения, противоречащие христианской вере». На все лады он костерил склонность Спасителя к «корысти, чревоугодию и похоти». Более того, Савелий Пупышев вполне уверенно заявлял о владении Великим Спасителем некими сверхъестественными способностями. По мнению автора, имевшего «бесспорные и неопровержимые доказательства», гражданин Юдин имел возможность воскрешать умерших и возвращать заблудшие души с того света, но естественно только через «богомерзкие деяния». Затем приводилось крайне душещипательное интервью одного из бывших сектантов, рассказывавшего о черных мессах и магических ритуалах, о жертвоприношениях и кровавых оргиях. Но куда больший интерес вызывали огромные денежные вливания со стороны анонимных меценатов и самих последователей. Махинации с недвижимостью, черное риэлторство, рэкет и торговля людьми удивления, увы, не вызывали. Девяностые годы кишели всяким беспределом в том числе и такими вот путями света, по сути, являвшимися ни чем иным, как преступными бандитскими формированиями.

– Любопытно, – буркнул Максим. Оторвав глаза от монитора, он записал в свой блокнот: найти этого Пупышева, автора статьи и навести справки о судьбе «Спасителя». Скорее всего, конечно, тот давным-давно кормит червей где-то на просторах огромной Родины, но чем черт не шутит, пока Бог спит. – Как же замечательно, что вам в голову пришла такая дивная идея и вы оказались достаточно любознательным, чтобы отыскать это сокровище, – несмотря на то что информация, добытая Смоляниновым, оказалось очень занятной, Максим все-таки не удержался от ехидного комментария.

– Статью нашел не я, а Аленушка – послушница, – спокойно отозвался сторож. – Там, кстати, еще имеется и справка о захоронении. Обратите внимание на дату, – добавил он, – девушка умерла девятнадцатого октября, а похоронена была только двадцать девятого. Если это самоубийство, то должны были сразу выдать тело родственникам, ни к чему так долго хранить некриминальный труп, – заметил Смолянинов, внимательно глядя на Максима.

– Послушайте, – резко отозвался Максим, злясь, на сторожа, вдруг возомнившего себя Пинкертоном[2], – это случилось почти тридцать лет назад. Секты давно нет, а ее предводитель, этот… как его… Великий Спаситель наверняка давным-давно в могиле, а учитывая род его деятельности то, скорее всего в безымянной. Секта прекратила свое существование задолго до рождения Софьи Прониной. Смерть Юдиной и Прониной никак между собой не связаны, разве что одну нашли на могиле другой. А вы мне тут просто лапшу на уши вешаете. Но я вот что думаю, – наклонился Максим вперед, чтобы иметь возможность смотреть прямо в глаза Смолянинову, – вы так интересуетесь этой смертью неспроста и в расследование мое лезете тоже не от благих побуждений. У вас имеется какой-то свой интерес. А какой может быть интерес к делу об убийстве? Правильно, вы, скорее всего, как-то причастны к нему. А как вы можете быть причастны? Да очень просто. Либо вы умышленно подтолкнули девушку к этому поступку, либо сами его и совершили. Мотив? А психопатам-убийцам мотив не нужен, они убивают просто так, из любви к искусству, так сказать. Опять же, алиби у вас нет, а вот возможностей хоть отбавляй. И еще один любопытный факт в копилочку – два года назад на этом же кладбище при точно таких же обстоятельствах погибла сестра-близнец Софьи Прониной – Лиза. Совпадение? Мне так не кажется, – не сводя со сторожа глаз выдал, Максим свои подозрения.

– Доля логики в ваших рассуждениях безусловно, имеется, – помолчав отозвался тот, – однако есть одна несостыковка: два года назад меня не было на кладбище, да и в городе вообще. Я был далеко от этих мест и не знал о существовании Лизы Прониной и тем более о ее смерти.

Максим скривился, будто у него внезапно заболел зуб. Если слова сторожа подтвердятся, то его стройная теория развалится, как снежная баба весной. Правда …

– А что, если вы каким-то образом разузнали о трагедии в семье Сони Прониной, да она сама же вам и рассказала и вдохновились, а? – прищурился он, радуясь собственной находчивости.

– Я не интересовался, но слышал, что у Сони беда случилась в семье. О том, что погибла ее сестра-близнец, я понятия не имел, пока не обнаружил в квартире матери фото, – пожал плечами Смольянинов. – Это обстоятельство, меня кстати, очень смущает. Вот, – сторож достал телефон, что-то в нем поискал, а потом сунул его прямо Максиму под нос, – помимо статьи Аленка отыскала еще и что-то вроде колдовской книги этой секты. Издание единичное, экземпляров немного, но кто-то сподобился оцифровать эту дрянь. Я немного полистал книженцию и могу вам с уверенностью заявить, что описанные в статье Пупышева ритуалы не такая уж и фантазия автора. Вот, – сторож ткнул пальцем в абзац, – ключевым ингредиентом в процессе воскрешения являются близнецы.

Максим вскользь глянул на текст, но вчитываться не стал.

– Складно вы как говорите, гражданин Смолянинов, – буркнул он, отодвигая от себя телефон сторожа и тут раздался звонок, но уже на его собственном телефоне. На экране высветился номер заведующего моргом.

– Слушаю, – растерянно ответил Максим, – что значит пропало? – ошеломленно спросил он, – может, забрал отец? Что значит не забирал?! – рявкнул он в трубку и, больше не говоря ни слова, бросился к выходу.

***

– Да вы что тут совсем все охренели, что ли? Что значит тела нет? Она, по-вашему, сама встала и ушла, как гребанный Каспер? – краснея, словно вареный рак, орал Максим на весь коридор.

– Каспер – привидение, а тут скорее зомбак, – невпопад уточнил один из санитаров – громила с туповатым выражением лица.

– Ты серьезно думаешь, что это гребаное замечание сейчас уместно? – вызверился на педантичного санитара Максим, – куда? Я вас русским языком спрашиваю, куда мог деться труп из морга? Из запертого, вашу мамашу, морга! Чтоб вы знали, за такое вообще-то уголовная ответственность предусмотрена, – рявкнул он прямо в лицо не обезображенному интеллектом громиле, в недобрый час открывшему рот.

Санитар побледнел. Сбиваясь и заикаясь, он клялся и божился, что накануне вечером, когда заступал на смену, все трупы были на месте. После обхода морга и за неимением больше никаких срочных или не очень срочных поручений, санитар посмотрел в комнате отдыха телевизор, выпил чаю и завалился спать. Проснулся он посреди ночи, около двенадцати от непонятного шума и тут же, предусмотрительно вооружившись стамеской, отправился на обход. Тогда-то им и было обнаружено, что один из холодильников распахнут настежь, а находившееся в не тело – тю-тю, то есть исчезло. Незамедлительно были вызваны более ответственные сотрудники в лице – заведующего моргом, заместителя заведующего моргом и заместителя предыдущего заместителя. Путем сверки всех оставшихся в наличие трупов было установлено, что пропало тело Софьи Андреевны Прониной, самоубийцы, поступившей в отделение два дня назад. Естественно, все вышеуказанные тут же приступили к розыскным мероприятиям. В ходе тщательного обследования территории и здания морга было обнаружено распахнутое в туалете окно, располагавшееся на первом этаже прямо около прозекторской и холодильного блока. И охранник, и санитар в один голос поклялись, что все проверяли и все запирали, да и на дворе как-никак не май месяц, чтоб окна открытыми держать. Более детальный осмотр окна показал, что подвижная часть стеклопакета выломана, при чем без использования подручных средств. Далее вдоль и поперек были изучены записи с камер наблюдения и еще раз с особым пристрастием допрошен охранник. На записях все было чисто, кроме незначительных помех, совпавших по времени с исчезновением трупа. Камеры вдоль территории тоже ничего не показали. Даже машин рядом с моргом в эту ночь не проезжало. Куда подевался труп из запертого холодильника на территории с двухметровым забором, и кто выломал чертово окно, определить не удалось. Одно было ясно – труп Сони Прониной исчез из морга каким-то невообразимым, чуть ли не мистическим образом.

Заведующий моргом, нервно куривший уже пятую подряд сигарету, трясся как осиновый лист и лепетал, что они непременно разберутся и, скорее всего это происшествие всего лишь странное недоразумение. Его зам и зам его зама вместе со всеми санитарами обшаривали другие холодильники, надеясь, что все происходящее – простая халатность персонала, и Соня, точнее ее несчастное тело, по ошибке засунули в другой холодильник. Максим же сидел мрачный, как жнец смерти. Он уже составил протокол и взял объяснения со всех присутствующих, однако и он в глубине душе не мог найти разумного объяснения исчезновению тела девушки. Разве что ее похитил маньяк-невидимка. Бред еще тот, конечно, но другого на ум просто не приходит. Морг был заперт изнутри, и окно открыто, то есть выломано опять же изнутри. Получается, тот, кто украл труп, тоже находился внутри. Но санитар и охранник божатся, что посторонних в морге не было, о чем, кстати свидетельствуют записи с камер, где четко видны входящими только сотрудники. Правда под окном обнаружены нечеткие следы босых ног небольшого размера и именно такого размера могли быть ступни у молоденькой девушки. Тогда получается, что Соня сама что ли ушла из морга попутно перемахнув через огромный бетонный забор?

– А возможно ли, что девушка могла очнуться и, пребывая в состоянии шока самостоятельно покинуть морг? – устало спросил Максим, вызвав тем самым у заведующего нервическое хихиканье.

– Исключено, – взяв в себя в руки, уверенно мотнул головой тот, – я лично проводил вскрытие и подписывал заключение о смерти, к тому же завтра ее уже должны были передать родственникам для погребения. Девушка была мертвее всех мертвых, – наконец добавил заведующий, доставая дрожащими руками очередную сигарету.

Максим тяжело вздохнул. Для успокоения собственной совести он, конечно, дождался окончания обследования холодильников, естественно, ничего давшее. Труп Сони Прониной все также был где угодно, но только не там, где ему положено быть. И Максим собрался было уходить, как вдруг решил выяснить еще кое-что.

– Скажите, – обратился он к уже зеленому от сто пятой подряд сигареты заведующему моргом, – а долго у вас хранятся протоколы вскрытий?

– Долго, – растеряно кивнул заведующий, не вполне понимая, зачем Максиму нужны эти сведенья.

– А скажем, если это вскрытие было проведено в девяносто втором, есть шанс что протокол еще у вас есть? – Максиму очень не хотелось рыскать по архивам собственной структуры. Как никак, а девяностые не даром зовут лихими. Тогда бардак по всей стране был и дело Софьи Юдиной, дочери сектанта может быть бог весть, где, если оно, конечно, вообще существует.

– За девяносто второй год? Легко, – неожиданно весело кивнул зеленолицый заведующий, – вот скажем – семьдесят второй тут уже как повезет. А вообще мы протоколы долго храним, особенно криминальные. А за девяносто второй у нас так и вообще оцифрован архив, – все также радостно сообщил Максиму заведующий.

– Замечательно, – в тон заведующему весело воскликнул Максим, – тогда поищите, пожалуйста сведенья о некой Юдиной Софье Георгиевне, поступившей к вам либо восемнадцатого октября, либо девятнадцатого октября девяносто второго года. Шестнадцать лет, суицид. Вот, – Максим протянул заведующему листок с данными девушки и собственной почтой, – вышлите мне на почту.

Заведующий кивнул и на этом они попрощались.

Максим вернулся в свой кабинет, где его, оказывается все это время ждал сторож, о котором он, конечно же напрочь забыл.

– Тело Софьи Прониной выкрали из морга, – усаживаясь за стол, заявил Максим и внимательно посмотрел на сторожа, точнее на его реакцию на это известие. Смольянинов задумчиво почесал бороду. На его сосредоточенном лице мелькнуло, что-то похожее на удивление.

– Очевидно, – наконец отозвался сторож, подняв на Максима глаза, – вы понятия не имеете, кто и зачем это сделал.

– Очевидно, – кивнул Максим, правда без намека на ехидство. Он не то, что не имел понятия, кому и зачем понадобился труп девушки, он даже не представлял каким образом его вытащили из морга. Черт-те что какое-то, а не расследование. Максим устало потер глаза, подошел к кофемашине и, наполнив чашки себе и сторожу, вернулся за стол. Это, казалось бы, простое на первый взгляд дело на глазах становилось не просто сложным, а даже зловещим, превращаясь в какой-то фильм ужасов.

– А вокруг морга камер нет? – вывел Максима из раздумий вопрос сторожа, все также задумчиво почесывающий свою бороду.

– Да есть, конечно, только на них ничего нет, – морщась отозвался Максим. Он уже жалел, что сообщил Смольянинову о пропаже трупа. Реакцию он, видите ли, захотел проверить. Однако стоит признать, что не смотря на явную антипатию Максима к этому субъекту, девушку, он, очевидно не убивал. А кто убил? И убили ли ее вообще? Вон в экспертизе же написано черным по белому – суицид. Нет, Максим селезенкой чуял – что-то с этим делом сильно не так, какое-то неправильное оно что ли, не логичное.

– Как же тогда пропало тело? – поинтересовался сторож, – не само же оно ушло? – хмыкнул он, даже не подозревая насколько может быть близок к истине.

– Там с камерами ерунда какая-то, – отозвался Максим неохотно, – помехи, и как раз во время происшествия. Мне записи пришлют, конечно, но пока я дождусь заключения от нашего техника, полжизни пройдет, – с досадой пожаловался он сторожу.

– Знаете, – осторожно заметил Смолянинов, – я могу попробовать помочь. Вернее, не я, а Аленка. Она по части техники просто бог и болтать не станет. Хотите? – предложил Максиму сторож.

– А давайте, – решительно согласился Максим. Помощь стороннего специалист и правда ничем не повредит. А против сторожа у него все равно нет ни одного доказательства.

***

– Что ж ты мне так знакома-то? И где же я мог тебя раньше видеть? – изучая фото в телефоне, сам себе бормотал Александр то увеличивая изображение, то уменьшая.

В отделении полиции он проторчал часа четыре не меньше. Однако потраченного времени жалко не было. Уж больно продуктивным оказался этот визит, не считая, конечно, обвинения в убийстве девушки. Когда лейтенант Холмогоров сорвался с места и умчался в неизвестном направлении (как потом оказалось в морге случилось ЧП – исчезло тело Сони Прониной), Александр не стал тратить время зря и одним глазком заглянул в материалы дела, сделав несколько фотографий. Никаких угрызений совести по этому поводу он не ощущал, потому что папка с делом лежала на столе прямо перед ним и это, в свою очередь, снимало с него всякую ответственность за проявленное любопытство.

К тому же практически все что содержалось в этой папке Александру и так было известно. За исключением одной крошечной детали. Оказалось, что в трупе девушки, точнее у нее во рту обнаружили маленькую, серебряную иконку с искусно выгравированным ликом святого. Правда, к немалому удивлению самого Александра, определить кто из святых отчеканен на иконке ему не удалось. Он даже в интернете поискал, но и после пары часов изучения христианских святых-мучеников он не нашел сходства образка ни с теми, ни с другими. Да и сам образок был каким-то несуразным. Вопреки канонам иконописи, на нем отсутствовала обязательная надпись с именем святого и нимб – неотъемлемый символ святости.

Но иконка из недр трупа была не самым интересным открытием этого дня. Загадочным образом пропало тело Сони Прониной. А загадочным это событие было, потому что (по словам лейтенанта Холмогорова, вряд ли способного сочинить нечто подобное), установить каким образом тело было похищено не удалось. В здании посторонних не было, а в туалете, рядом с холодильником обнаружилось выломанное изнутри окно. На записях с камер ничего подозрительного нет, кроме, пожалуй, непонятных помех. И помехи эти очень удачно совпадают как раз с моментом исчезновения тела. Случайность? Очень сомнительно.

Хлопнула дверь и, как обычно, без стука в сторожку заявилась Аленка.

– Здрасте вам через окно! – звонко заявила она, выкладывая из сумки пакетик мармеладок и какое-то сладкое пойло, гордо именуемое молочным коктейлем с натуральной клубникой. Александр в свою очередь выставил на стол коробку нежно любимых Аленкой рафаэлок.

– Огогошеньки! – радостно пискнула послушница, протягивая к коробочке руки. – А что за праздник такой сегодня? – засовывая хрустящую конфетку в рот спросила она, – или вам что-то надо? – беря еще одну штучку, подозрительно сощурилась Аленка. Оно и понятно. Обычно Александр покупал набор всего из трех конфеток, а тут вдруг ни с того ни с сего презентовал аж целую коробку этого дорогущего лакомства. Аленка оказалась чертовски права. Мотивы Александра и правда были корыстными. Двадцать минут назад от лейтенанта Холмогорова пришла копия записи с камер наблюдения морга. Та самая запись, с помехами. И Александр очень рассчитывал, что Аленка сможет восстановить интересующий их с лейтенантом фрагмент. А чтобы ей работалось веселее, он решил умаслить послушницу горячо любимыми конфетками.

– Раскусила, – виновато улыбнулся Александр, – надо и еще как надо. Тут файл один имеется, – он раскрыл почту и вытащил копию записи на рабочий стол, – с помехами. Ты сможешь их как-нибудь убрать и очистить изображение? – с надеждой посмотрел на послушницу он.

– Попробую, – протянула та осторожно, – в зависимости от того, чем поврежден этот файл, но думаю смогу. Только это не быстро будет.

– Насколько не быстро? – кисло спросил Александр. Они с лейтенантом не могли ждать даже неделю.

– Часа три, может четыре-пять, – пожала плечами Аленка и потянулась за очередной конфеткой, – ой, а зачем вы их сфотографировали? – ткнула она пальцем в телефон, где осталось открытым фото образка из тела Сони Прониной.

– Кого их? – не понял Александр, – я не… А ты знаешь, что это? – удивился он.

– Кажется такие, – сыпя кокосовой стружкой ответила Аленка, – у нас в лавке продаются. Может, конечно и не точно такие, но очень похожие, – она, пригляделась к изображению, – да нет, точно они. Тут имени святого нет, и я все никак не могу определить кто изображен на образке. Спрашивала у наших кумушек, а они говорят, что это у мастера нужно интересоваться, и все никак не поинтересуются, забывают, – скептично хмыкнула Аленка.

– Ну конечно! – радостно воскликнул Александр, хлопнув ладонью себе по лбу, – вот где я ее видел! Она у нас продается! Алена Ивановна, да ты просто молодчина, – добавил он, счастливо улыбаясь неожиданной разгадке происхождения иконки.

– А что в ней такого-то? – удивленно спросила Аленка, не понимая откуда столько восторгов по поводу какой-то безделушки.

– Да-а, не важно, – неопределенно отмахнулся Александр. – Так, сестрица Аленушка, ты жуй свои конфеты и разбирайся с записью, а я в магазин, – добавил он и быстренько выскочил из сторожки, лишь бы любопытная Аленка не стала дальше допытываться о природе образка. Не говорить же ей, в самом деле, откуда достали вещицу.

– Доброго денечка, Александр Евгеньевич, – расплылась в улыбке Нина Александровна, одна из постоянных обитательниц церковной лавки, – не часто вы к нам захаживаете, – укорила его старушка, – заходили бы на чашечку чаю, у нас тут и пироги имеются. Сами печем, домашние, с пылу с жару, – указывая рукой на корзинку румяных пирожков, заворковала она.

– Здравствуйте, здравствуйте, Нина Александровна! – в тон ей ответил Александр, – вы, как и всегда, восхитительно прекрасны, – галантно целуя сухонькую ручку в ажурной митенке, пропахшую лавандой и чебрецом, ласково добавил он. Со старушками, коих при церкви было множество, он всегда был учтив, четко следуя правилу – доброе слово и кошке приятно. А уж обслуживающие лавку, фурии и подавно должны быть облизаны по всем правилам этикета. С ними ссорится никак нельзя. Строгая политика этого клуба почитателей Христа могла здорово подпортить жизнь и нервную систему. Например, эти милейшие с виду мегеры умудрились выжить предыдущего батюшку, отца Иннокентия только потому, что у несчастного была аллергия на лилии и он попросил не высаживать их на территории храма. Лилии до сих пор из года в год спокойно себе цветут, а вот священник тут уже другой, без аллергий и иных физических недостатков. Поэтому с хранительницами лавки сокровищ при церкви Святой Ефросиньи держать востро приходится не только ухо, а целиком весь организм. А уж, когда нужно разжиться некоторыми сведеньями, да еще и так, чтоб не вызвать подозрений в ход пойдут все навыки бывшего разведчика. – Прошу простить меня, милейшая Нина Александровна. Каюсь, грешен, совсем позабыл за делами да заботами про вас. Но вот, как видите, исправляюсь, – добавил он, ставя перед старушкой маленькую бутылочку лимонного ликера. Глаза у бабульки жадно загорелись. Она тут же ловким движением спрятала пузырек под прилавок и заулыбалась еще шире.

– Заварю-ка я чайку, – игриво подмигнув, заявила она. Вскоре перед Александром уже дымилась чашка ароматного чаю, стояла тарелочка с пирогами, вазочка с вареньем и блюдце с колбасой и сыром, аккуратно нарезанными на прозрачные кусочки.

Александр сделал глоток и едва удержался, чтобы не скривиться. Не смотря на аромат, чай оказался премерзким, с приторным привкусом ванили и бергамота. У Александра, и без того не любившего чай, это пойло так вообще вызвало приступ изжоги. Однако виду он не подал никакого. Во-первых, из вежливости, а во-вторых – чтобы не разжиться очередным врагом.

– Нина Александровна, ваши пироги, впрочем, как и всегда ну просто пальчики оближешь! Вы настоящая кудесница! – с трудом проглатывая противную жидкость и откусывая от жесткого как резина пирожка, отвесил Александр очередной комплемент. – А слыхали что случилось с Соней Прониной? – осторожно спросил он и тут же участливо добавил, – и не боязно вам тут одной после такой-то трагедии? Такой ужас и прямо на святой земле! – аккуратно подвел Александр старушку к интересующему его вопросу.

– Ой, что вы, – тут же взвизгнула старушка, доставая белоснежный платочек из накрахмаленного манжета платья и промокая им совершенно сухие глаза, – но тут вы правы, конечно, – закивала она, – ужас! Тот еще ужас! Но это ведь не первое такое происшествие. Два года назад подобное уже случалось. И, знаете, что, тогда ведь сестра Сони – Лиза, вот точно так же, – старушка провела себе по горлу ребром ладони и многозначительно посмотрела на Александра, – преставилась, бедная, – Нина Александровна фальшиво всхлипнула и снова промокнула абсолютно сухие глаза.

– Да что вы говорите? – цокнул Александр языком, разыгрывая удивление. О том, что Лиза Пронина погибла также как и ее сестра, он узнал от лейтенанта Холмогорова, заподозрившего его, Александра в причастности к смерти Сони. Естественно, лейтенант ошибся в своих предположениях. Когда скончалась первая девушка – Лиза, Александр был далеко отсюда. Но то, что в семье Прониных одна за другой погибли оба ребенка, да к тому же еще и близнецы, да к тому же еще и одинаковым способом… Александр готов был дать руку на отсечение, и еще некоторые ценные конечности, что смерти девушек имеет общий мотив. – Если вас не очень затруднит, поведайте мне подробности этого прискорбного случая? – попросил Александр, заглядывая старушке в глаза. Нину Александровну, конечно же, не затруднило. Собирать сплетни, а потом с удовольствием мусолить их было ее любимым занятием, особенно если находился благодарный слушатель.

– Ой, страсти-то какие, – бодро затараторила старушка, даже позабыв скорбно утирать глаза, – два года назад, вот точно в это же время, Лизавета, Сонькина сестрица, на могиле своей бабки зарезалась. Тогда следователь приезжал, пожилой и очень представительный, – тут Нина Александровна мечтательно улыбнулась, – так вот он сразу записал – самоубийство. И все, дело закрыли. А этот новый, молодой, как его там… – задумалась старушка.

– Холмогоров, – подсказал Александр.

– Да, точно, благодарствую, – Нина Александровна погладила его по руке и снова игриво улыбнулась. – А этот Холмогоров все что-то ходит, выясняет, вынюхивает. Ясно же как божий день и эта девка извела себя сама! Та еще семейка, конечно, – махнула рукой бабулька и будто опомнившись, продолжила, – так вот, когда Лизавета с собой это сделала, прости Господи ее душу, – Нина Александровна размашисто перекрестилась, – Анька-то, мамашка их, совсем с ума сошла. Стала Соньку в храм таскать, от себя ни на шаг не отпускала, прям коршуном следила, чтоб не дай Бог что, но вот не уследила все-таки. А еще говорят, что у Соньки-то полюбовник имелся, – таинственным шепотом заявила Нина Александровна, не оставляя и толики сомнений, в том чей именно длинный язык это говорит, – был, был! Видали пару раз с ней рядом какого-то, длинного такого, патлатого, на нашего звонаря Матвейку похожего. Третий день, кстати, этого оболтуса в Храме нет! – выдала как на духу Нина Александровна все, что в ней накопилось.

– Как это третий день не появляется? – на этот раз искренне удивился Александр. Это было странно. Звонарь без конца тут крутился, прям будто медом ему было намазано и вдруг пропал. Ладно, пускай первые сутки малохольный Матвейка корчил из себя жертву, но третьи? Любящий привлекать внимание к своей персоне звонарь не продержался бы так долго в изоляции. Не случилось ли и с ним чего? Надо сходить, проведать что ли. Тут Александр перевел взгляд на витрину и обнаружил в ней ту самую иконку, которую он изучал два часа кряду и ради которой, собственно, сюда и пришел.

– Занятная какая вещица, – указав на иконку, наконец-то подобрался он в плотную к цели своего визита. – Кто на ней изображен? Что-то не признаю никак, – невинно глядя на Нину Александровну, спросил он.

– Ах это, – небрежно махнула рукой старушка и скривилась так, словно ее внезапно накрыл приступ желудочной колики, – этот так сказать, шедевр изготавливает то ли внук, то ли племянник Аркадии Ильиничны, а она этот кошмар, то есть… изделия сюда таскает, – брезгливо заявила Нина Александровна. С Аркадией Ильиничной они были заклятыми подружками, и уж если удавалось подгадить – ни одна, ни вторая такой возможности не упускала.

– Значит, племянник Аркадии… – задумчиво пробормотал Александр, но тут же прекратил поток мыслей, заметив, как округлились глаза Нины Александровны, – а скажите еще вот что, – делая глоток остывшего и ставшего еще более мерзким чая, сменил он тему, – вы знаете на чьей могиле Соня совершила грех?

– Так, а кто ж не знает-то, – пожала плечами Нина Александровна, – могила эта блудницы, – наклоняясь к Александру, заговорщицки прошептала старушка. – Папашка ее тут секту организовал лет тридцать пять назад. А потом как дочурка преставилась, между прочим, тоже сама, так и сгинул невесть куда. Про него рассказывали, – еще тише и загадочнее добавила всезнающая старушка, – что мертвых он мог поднимать, но врали, конечно же. А то, наверняка б доченьку-то, принцесску свою, вмиг бы вернул с того света. А нет, уж который год красавица червей кормит, – желчно прошипела Нина Александровна.

– Как-то многовато самоубийств, – только и проговорил на это Александр.

Распрощавшись с хлебосольной и языкастой Ниной Александровной, он поспешил вернуться к себе в сторожку, очень рассчитывая, что за время его чаевничества Аленка хоть что-нибудь выудила из записей. Однако, стоило ему выйти из лавки, как раздался визг тормозов. У самых ворот церкви остановилась блестящая черная иномарка и из нее как ошпаренный выскочил высокий, седовласый и очень представительный мужчина. Он так торопился, что даже не закрыл дверцу машины и бегом бросился сразу к церкви, где и столкнулся чуть ли не нос к носу с Александром. Вцепившись в него обеими руками, и безумно тараща глаза, мужчина выкрикнул:

– Где священник? Позовите священника быстрее! Моя дочь, моя мертвая дочь приходила ко мне! Соня приходила ко мне! – ошарашено повторял он и не отпуская Александровых рук, осел прямо на землю.

– Батюшки святы, Господи Иисусе, Дева Мария заступница, – запричитала Нина Александровна где-то за спиной у Александра, – покойница восстала…

***

Пронин Андрей Сергеевич чувствовал себя просто отвратительно. После смерти второй дочери он плохо и помалу спал, ел без аппетита и с головой ушел в работу. Договоры, презентации, гранты, инвесторы, клиенты и чертежи – вот что занимало его сейчас. Однако стоило ему хоть на минуту отстранится от рабочих вопросов, как в голову немедленно, словно непрошенные гости, лезли мысли и, что хуже всего, воспоминания. Кроме этого, Андрей Сергеевич все еще по привычке держал при себе два телефона – один рабочий, а второй для личных нужд. И все также по привычке проверяя второй телефон на наличие уведомлений раз в час. Но уведомлений не было. И не будет больше никогда. А он все ждал и ждал. Ждал, что вот сейчас, вот еще чуть-чуть, и дочь пришлет ему смешной, глупый смайлик или позвонит, или, как обычно, будет ждать его у дома на качелях. Но Соня не звонит и не приходит. Сони больше нет. Как нет и Лизы, и его Ани, никого больше нет. Как же это страшно, оказывается, остаться вот так, совсем одному во всем белом свете.

Возвращался Андрей Сергеевич, как обычно, за полночь. Улица, ярко освещенная фонарями, была совершенно пуста: ни запоздалых прохожих, ни медленно прогуливающихся собачников. Район был новым, еще не полностью заселенным, оттого и казался словно вымершим. «Даже тут, и то пусто», – тяжело вздохнув, подумал Пронин и неспешно направился к дому. Андрей Сергеевич уже почти дошел до подъезда, как вспомнил, что портфель с новым договором остался в машине. Лучше за ним вернуться, за работой не так тяжко. Развернувшись, Пронин возвратился к машине, забрал портфель и уже было захлопнул дверцу, как услыхал мерное поскрипывание за спиной. Андрей Сергеевич машинально обернулся на звук и беспомощно застыл. Мозг Андрея Сергеевича пытался лихорадочно переварить то, что он увидел.

– Соня, – не веря своим глазам, прошептал Андрей Сергеевич, – Сонюшка! – отчаянно крикнул он и бросился к площадке, как вдруг где-то пронзительно взвыла собака. Андрей Сергеевич невольно посмотрел в ту сторону, а когда опять перевел взгляд на качели, они оказались пустыми. Пронин подбежал к ним и осмотрелся. Качели все еще слегка покачивались, тихо поскрипывая, как если бы сидевший в них ребенок только что встал. Пронин ошарашено оглядел площадку.

– Не может быть, – прошептал он, – Соня! – громко позвал он дочь. Но ответом ему была тишина. На ярко освещенной детской площадке не было ни намека на его Сонюшку, будто она там и не появлялась. – Мерещится уже, – пробормотал сам себе Андрей Сергеевич и, повернувшись, побрел к подъезду. На крыльце он еще раз оглянулся на площадку. Она все так же была пустынна.

Дома Пронин налил себе прямо в чашку коньяку – граммов триста, не меньше, и махнул его залпом, отчаянно закусив напрочь засохшим лимоном. Плеснув себе вторую порцию, Андрей Сергеевич вдруг уловил какой-то шум из коридора. Он вышел из кухни и с удивлением распознал глухой стук в дверь. Внутри у Андрея Сергеевича все застыло. Так стучалась в дверь только его Соня. Звонок частенько не срабатывал и тогда дочь боясь отвлечь Андрея Сергеевича от важных дел, тихонько скребла по створке. Не раздумывая больше ни секунды, Пронин бросился к двери и рывком распахнул ее. Кружка, которую он все еще держал в руке, выпала из ослабевших от удивления пальцев и, упав, звонко раскололась.

– Соня… – вдруг охрипшим голосом просипел Андрей Сергеевич, – как же это…ты тут? – только и смог выдавить из себя он.

На пороге действительно стояла его погибшая три дня назад дочь Соня. Она была точно такой же, какой Андрей Сергеевич увидел ее на опознании в морге – серо-белая, с почерневшими, потрескавшимися губами и спокойным, но сильно заострившимся лицом. Яркие, голубые глаза Сони помутнели, а взгляд стал пустым и безразличным. С трудом разомкнув слипшиеся губы, она беззвучно зашевелила ими и потянулась к Андрею Сергеевичу рукой с синюшными, скрюченными пальцами. Пронин невольно попятился, наступив на осколки несчастной чашки. Эта боль его и отрезвила. Перед ним не Соня, не его Соня, потому что Соня умерла и он опознал ее тело, а то, что стоит перед ним и шевелит мертвыми потрескавшимися губами, – не его девочка. Усилием воли Андрей Сергеевич шагнул к двери и навалился на нее всем телом, выталкивая то, что явилось к нему в облике погибшей дочери. Однако чудовище оказалось гораздо сильнее, дверь никак не хотела захлопываться, а в какой-то момент расстояние между стеной и створкой начало медленно расширяться. И тут Пронин услышал всхлипы и тихий надсаженный шепоток.

– Папа… папа… папа-а-а… – Андрей Сергеевич зажмурился и тряся головой со всем силы надавил на дверь. Внезапно створка поддалась, а спустя миг наконец-то захлопнулась. Андрей Сергеевич немедленно щелкнул замком, а для пущей надежности еще и верхним, и прильнул к глазку. Соня, точнее, то, что ею притворялось, стояло за дверью, безвольно опустив худые руки вдоль тела. Только сейчас Андрей Сергеевич понял, что девушка, ну или то, что ею было, абсолютно голая, а от солнечного сплетения до лобка у нее проходит уродливый, грубый шов. Соня подняла мутные глаза и посмотрела прямо на Андрея Сергеевича, хоть и не могла его увидеть через массивную железную дверь, сделанную, слава Богу, на совесть одним из поставщиков компании Андрея Сергеевича.

Не в силах больше смотреть на существо в обличие дочери, Андрей Сергеевич отвернулся от глазка и тяжело дыша, уткнулся лбом в дверь. Голова гудела роем мыслей и не хотелось даже думать, что все это с ним случилось наяву. Но тут как нельзя кстати засаднило в стопе. Он поднял ногу и поглядел на проступившую через носок кровь. По телу прошла нервная дрожь, невольно вызвавшая истерический хохоток. Соня была тут. Его умершая дочь или то, что ею притворилось действительно приходило к нему. Андрей Сергеевич снова посмотрел в глазок, но на этот раз площадка оказалась пустой. Открывать дверь и проверять, ушло ли существо, Пронин благоразумно не стал.

Не смотря на выпитые пару чашек успокоительного коньяка, Андрей Сергеевич забылся тревожным сном лишь под утро. А утром решил, что ему все померещилось с горя. Просто с ним скорее всего на фоне стресса и усталости случилась галлюцинация. Успокоив себя таким образом, Андрей Сергеевич вышел на площадку, как вдруг опять вспомнил про чертов портфель, за которым он вчера уже возвращался к машине. Захватив документы, Пронин устало ковырялся в двери ключом, как вдруг ощутил на шее чьи-то ледяные пальцы. Он в страхе дернулся и развернулся. Крик дикого ужаса так и застрял у него в горле. Перед Андреем Сергеевичем стояла его дочь Соня…

***

Кое-как удалось Александру отцепить от себя трясущегося, как осиновый лист на ветру мужчину. Как только тело бедолаги приняло устойчивое положение, он заволок его в лавку и с трудом усадив на стул попросил у Нины Александровны воды. Сам же попытался войти с истеричным субъектом в контакт.

– Как вас зовут и что у вас случилось? – вкрадчиво поинтересовался Александр у бледно-серого мужчины, протягивая ему чашку с водой.

– Я – Андрей, – отозвался тот и глотнул из чашки, расплескав на себя половину содержимого, – Андрей Пронин, – добавил он, – мне нужен священник, потому что на меня только что напала моя мертвая дочь – Соня.

– Позовите будьте добры, батюшку, – развернувшись, к Нине Александровне совершенно спокойно попросил Александр. Лишние свидетели в комплекте с длинным языком тут были ни к чему. Старушка, уже вовсю навострившая уши скуксилась, поджав морщинистые губки, но молча кивнула и вышла из лавки.

– Так, – Александр обернулся к Пронину и внимательно на него посмотрел, – а теперь пожалуйста поподробнее, – мягко попросил он все еще вздрагивающего мужчину. Вместо ответа тот дернул на себе рубашку. Пуговицы весело бросились в рассыпную, но Пронин даже глазом не моргнул, предъявив на обозрение Александру свой торс. Грудь мужчины усеивали глубокие, но тонкие царапины и длинные отметины, по форме очень напоминающие пальцы. Выглядело это так, будто кто-то пытался добраться до внутренностей Пронина одними только руками.

– Я не сошел с ума, – тихо сказал Пронин, – она и правда приходила. Уж не знаю, кто это или что это такое было, но выглядело оно точно, как Соня! Как моя погибшая три дня назад дочь! Дочь, которую три дня назад я опознал в морге! Дочь, которой я гроб вчера заказал и платье купил к похоронам! Я не сошел с ума, – Пронин снова ткнул себя в грудь, – видите, вы же видите! – выкрикнул он, – я не сошел с ума! – снова повторил Пронин, глядя на Александра с отчаяньем.

Александр молча разглядывал предъявленную ему грудь с царапинами. Может, конечно, Пронин и сошел с ума, да и вообще, может у них в семье сумасшествие – отличительная черта… Но отметины-то у него на груди, вот они – настоящие. И тело его дочери пропало из морга как раз накануне… Ага пропало, а потом на своих двоих заявилось к отцу и попыталось… а что собственно это тело попыталось сделать? Александр вздохнул. Да с такими рассуждениями ему и самому в пору проверяться на вменяемость. Тут вернулась Нина Александровна, но почему-то одна, без батюшки. Бросив любопытный взгляд на полуголого Пронина, она мельком взглянула на Александра и от греха подальше поспешно скрылась в коморке за прилавком.

– Нет, определенно вы не сошли с ума, – проводив Нину Александровну задумчивым взглядом, заверил несчастного отца Александр, – а в храм вы приехали для…? —Александр и сам не представлял, куда нужно ехать если в гости вдруг заявляется покойник. Видимо Пронин рассуждал так же.

– А куда ехать? В полицию? Писать заявление на покойницу-дочь? – огрызнулся Пронин, – у вас тут, случайно, коньяку или еще чего-нибудь градусов сорока не будет? – хмуро поинтересовался он.

– Поищем, – кивнул Александр, – Нина Александровна, – вполголоса позвал он, прекрасно зная, что, любопытная старушенция далеко не ушла, – Нина Александровна, у вас не найдется чего-нибудь крепкого, нервы немного подлечить нашему гостю? – старушка выглянула из-за шторки и кивнув, скрылась обратно. Спустя минуту она вынесла на подносе бутылку с темно-коричневой жидкостью и небольшую рюмочку. Поставив бутылку с рюмочкой перед гостем, старушка немного подумала и положила на блюдце пирог, аккуратненько, одним пальчиком пододвинув все это добро Пронину. Тот наполнил рюмочку до краев и залпом опрокинул в себя, тут же налив следующую.

– Вы бы закусили, – тихонько посоветовала Нина Александровна, но, встретившись с выпученными глазами Пронина, предпочла вернуться за шторку.

Пронин молча продолжил заливаться коньяком, опрокидывая рюмку за рюмкой практически без остановки. Александр же, рассудив, что товарища можно оставить на время наедине с его увлекательным занятием, решил призвать лицо, заинтересованное этими событиями не меньше самого Александра, и достал телефон.

– Приветствую, товарищ сыщик, – заявил он лейтенанту, словно старому приятелю, – тут такое дело… нет, не с записями, там еще работаем. Тут другое. Вам бы приехать в храм. У нас тут Пронин, отец Сони организовался, и он утверждает, что на него напала его дочь. Вот этого я уже не знаю. Мы его пока что коньяком отпаиваем, уж больно человек не в себе. А вы приезжайте пожалуйста, да поскорее бы, пока коньяк его совсем не успокоил.

Спустя десять минут Холмогоров появился на пороге лавки.

– Значит товарищ Пронин утверждает, что на него совершила нападение его дочь? – скептически поинтересовался он у Александра, внимательно разглядывая Пронина. Тот к тому времени уже прикончил всю бутылку коньяка и теперь, обхватив голову руками и уперев локти в колени, просто сидел на стуле, мрачный и молчаливый.

– Совершенно, верно. С его слов, разумеется, – кивнул Александр, складывая руки на груди.

– А напала именно та дочь, что вчера пропала из морга? – уточнил лейтенант.

– Ага, – отозвался Александр. Диалог их выглядел, мягко говоря, абсурдно.

– Бред какой-то, – словно прочитав Александровы мысли, пробормотал Холмогоров, все еще пристально изучая несчастного Пронина.

– Я так не думаю, – не согласился Александр. Безусловно, слова Пронина звучали как бред сумасшедшего. Но Александр, сам по себе в сверхъестественное не очень-то веривший, в первую очередь все-таки опирался на факты. А они, то есть факты, как говориться, были на лицо, точнее на груди Пронина.

– Надо бы с ним пообщаться, – неуверенно заявил лейтенант и снова посмотрел на Александра.

– Дерзайте, – кивнул ему Александр. – Хоть товарищ слегка и не в себе, но явно не сумасшедший, – добавил он, вглядываясь в Пронина.

– А вы у нас еще и эксперт по психическим расстройствам, значит? – едко уточнил Холмогоров.

– Не то, чтобы эксперт, конечно, – пожал плечами Александр, – сами подумайте, ну какой резон взрослому самодостаточному мужику придумывать небылицы о ходячих трупах? – заметил он. Видимо Холмогоров рассуждал точно так же, потому что не торопился убраться восвояси, отмахнувшись и от Пронина, и от его «проблемы».

– Добрый день, Андрей Сергеевич, – обратился лейтенант к отцу девушки, ставя рядом с ним стул.

– Добрый день…извините не помню вашего имени-отчества, – хрипло, но вполне здраво отозвался Пронин.

– Лейтенант Холмогоров, – коротко напомнил лейтенант. – Расскажите подробнее, что с вами произошло, – попросил он.

– Чертовщина какая-то, ей-богу, – тихо начал Пронин. – Вечером, вернее уже ночью, я возвращался домой. Забыл в машине портфель с документами, вернулся за ним и увидел ее…то есть Соню на качелях. Она часто меня там ждала. Я пошел к ней, но отвлекся на секунду, а когда снова посмотрел на качели, там оказалось пусто. Я решил, что мне просто померещилось. Поднялся в квартиру, плеснул себе коньяку, чтоб уснуть быстрее и вдруг услышал стук в дверь. Открываю, а на пороге она стоит. От неожиданности у меня чашка даже из рук выпала, а Соня ко мне пошла, я на осколок наступил, только тогда и очухался. Бросился тут же дверь закрывать, и никак, даже сперва решил, что сейчас это существо внутрь попадет ко мне, а уж там… Но мне удалось захлопнуть дверь. Я в глазок смотрю, а Соня стоит и в ответ на меня смотрит. Да так страшно смотрит, что меня аж пробрало всего. Тут я только заметил, что она голая, и шов у нее после вскрытия который, через все пузо. Я на минуту от глазка отлип дух перевести, а потом, когда снова посмотрел, ее уже не было. Исчезла. Я коньяком заправился, стресс чтобы снять и лег спать. А утром убедил себя, что все это галлюцинациями было. Но как только из дома вышел – она сзади и набросилась. Вот, смотрите, – в очередной раз показал Пронин следы на своем теле. Холмогоров придвинулся к нему вплотную. Разглядывая отметины, он даже потер их пальцем, проверяя не нарисованные ли они. – Как вырвался из ее когтей не помню, как сюда доехал тоже, – Пронин тяжело выдохнул и закрыл лицо руками. – Я же был в морге, я ее опознал, а она пришла… как же это так? – поднял беспомощный взгляд на лейтенанта отец Сони.

Лейтенант в свою очередь задумчиво посмотрел на Александра. Александр в свою очередь пожал плечами.

И тут зазвонил телефон.

– Кто? – непонимающе уточнил лейтенант у звонящего, – когда? Вышли мне фото, да, на почту. Нет у меня времени ездить! У меня тут свой труп… – Холмогоров умолк на полуслове и очень выразительно посмотрел на Александра. – Давай. Жду, – положив трубку он мрачно объявил, – Анна Пронина скончалась сегодня ночью. Причина смерти – извлеченное из грудной клетки сердца, и по мнению эксперта его не просто извлекли, а вырвали, – добавил он, задумчиво глядя на Александра.

– В какое время погибла Пронина? – уточнил Александр, подозревая, что ему и так хорошо известен ответ.

– Время смерти три часа сорок пять минут, – ответил лейтенант, поняв, к чему клонит Александр. Не нужно быть гением, чтобы увидеть связь между двумя событиями. – Во сколько примерно к вам «приходила» дочь? – обратился Холмогоров к Пронину. Тот вздрогнул на слове «приходила».

– Домой я приехал около часа ночи, – хрипло ответил он, – пока по двору побродил, пока поднялся, наверное, около двух уже было, а сколько я у глазка простоял, не могу сказать. Господи! – очевидно Пронин наконец осознал к чему были вопросы лейтенанта, – это ведь она…да? Она Аню убила? – глухо спросил он и по щеке его сиротливо скатилась крохотная слезинка.

Александр и лейтенант Холмогоров, не сговариваясь, переглянулись. Одна и та же мысль посетила три разные головы одновременно. Это либо передающаяся воздушно-капельным путем шизофрения, либо…

Снова пиликнул телефон. На этот раз Холмогорову пришло уведомление о письме в электронном ящике. Лейтенант незамедлительно его раскрыл, пролистал содержимое письма и тут же сунул аппарат Александру практически ткнув им в нос. Фотографии с места гибели Прониной Анны Владимировны были очень детальными. Александр пролистал снимки.

– Судя по характеру раны сердце ей вырвали… буквально, – заметил он.

***

– Знаете, а ведь на время смерти Анны Прониной, алиби у меня тоже нет, – с легкой улыбкой заявил сторож Максиму. Максим в ответ лишь раздраженно дернул плечом. Они сидели в сторожке, несчастный Пронин, накаченный коньяком по самые брови, спал мертвецким сном тут же, на кровати сторожа. Отец девушки наотрез отказался покидать территорию церкви, искренне надеясь, что здесь мертвецу в облике дочери его не сцапать. Максим прихлебывал ароматный кофе сторожа и уже в сто тысячный раз перелистывал фото с места гибели Анны Прониной. К фото, правда, еще и предварительный отчет добавился, в котором черным по белому было написано, то, что уже установил сторож – грудная клетка Прониной вскрыта без использования какого-либо инструмента. Но самое странное было то, что квартира оказалась заперта изнутри, следов присутствия посторонних не обнаружено. Имеются конечно отпечатки и много, но это скорее всего отпечатки самого Максима, сторожа и медиков. Однако, что самое неприятное, в отчете говорилось, что у Анны Прониной во рту обнаружена точно такая же ладанка, найденная и на трупе ее дочери. Это была уже вторая ладанка по счету, потому что извлеченная из трупа Сони Прониной так и пребывала себе смирно в кабинете Максима. Он это точно знал, попросил дежурного проверить ее наличие.

– Чертовщина какая-то, – делая глоток из чашки, сердито буркнул Максим. В отдел он не поехал. Пыхтеть там в гордом одиночестве, пытаясь притянуть голову к хвосту, было тошно. Ходячие мертвецы, самоубийцы со странными предметами во рту и непонятно каким боком примостившиеся сектанты, черте что какое-то. Тут и самому Максиму не долго крышей поехать, вон как Пронин или его супружница.

– Такие штучки у нас в лавке делают, – вдруг ни к селу ни к городу заявил сторож.

– Что? – не понял Максим и перевел взгляд на фотографию, в которую тыкнул Смолянинов. – Это? – переспросил Максим, – и вы знаете, кто делает?

– Примерно, – коротко бросил сторож, – сейчас уточню, – с этими словами он проворно вышел из сторожки, однако остаться наедине со своими мыслями Максиму не удалось. Снова пискнул телефон, сообщая об еще одной электронной депеше. – Ну наконец-то, – буркнул Максим то ли самому себе, то ли нерадивому отправителю, затянувшему с необходимой информацией. – А вот это уже крайне любопытно, – удивленно приподнимая брови, заметил Максим, быстро-быстро водя глазами по тексту короткого, но очень информативного текстового файла.

За спиной хлопнула дверь, и он тут же свернул файл, не желая демонстрировать его содержимое, потому что к расследованию, как оказалось, оно не имело ни малейшего отношения.

– Вот, – перед Максимом лег желтый листочек с номером телефона, – это телефон Аркадии Ильиничны, чей племянник, предположительно, занимается изготовлением этих вещиц, – тут же появилась и ладанка, один в один такая же, как и извлеченные из ротовых полостей у двух трупов. – Я где-то уже видел подобное изображение, – задумчиво почесывая бороду заявил сторож.

– Так вы же бывший священник, – хмыкнул Максим, – вот вам и кажется знакомым этот святоша на ладанке.

– Нет, не поэтому, – протянул сторож, – я сравнил это изображение с изображениями каноничных святых, ни одно не подошло, я где-то еще видел его… – и вдруг сторож замер, а потом проворно полез в телефон. – Вот, – смотрите, – сунул он Максиму под нос фотографию, – изображение одно и то же, – уверенно заявил Смолянинов.

– И правда, – протянул Максим сравнивая образ на ладанке и образ с фотографии надгробия, где была обнаружена Софья Пронина, – точно оно…ничего себе, однако пердюмоноколь, – присвистнул Максим, глядя удивленно на сторожа. – Кто, говорите, автор этого шедевра? – уточнил он.

– Аркадия Ильинична, – кивнул сторож на листок с номером. Максим тут же набрал старушке.

Однако, ко всеобщему разочарованию и самого Максима, и его временного «напарника», телефон оказался вне зоны действия сети.

– Прогуляемся? – коротко предложил Максим сторожу. Тот не задумываясь, живо кивнул, и уже через десять минут они звонили в дверь квартиры Аркадии Ильиничны, чей адрес весьма любезно предоставила ее заклятая подружка – Нина Александровна. Однако и на звонки в дверь никто не отозвался.

– Может уехала куда-то, на дачу или в гости? – разочаровано предположил Максим, повернув к сторожу голову. Ему не хотелось думать, что за дверью этой квартиры очередной труп. Максим селезенкой чувствовал, что Аркадия Ильинична фигура не случайная в этом деле и всем организмом жаждал с нею побеседовать. От нетерпения у него даже едва заметно подрагивало правое веко, и он все время его тер, чтобы снять неприятные ощущения. Сторож едва заметно ухмыльнулся, заметил Максимово беспокойство.

– Давайте у соседей спросим, – предложил он, – вам-то уж они наверняка все расскажут, у вас же документ имеется, дающий право наводить справки о людях, – с еле прикрытой иронией хмыкнул Смолянинов в усы. Максим снова потер глаз, благородно проигнорировав нагловатое заявление сторожа. Не мог же в самом деле, этот хранитель покоя упокоенных знать о том, что Максим наводил о нем справки, хоть и являлся офицером разведки. К тому же сторож, по существу, прав, наводить справки о людях – это его, Максима, работа и стесняться тут нечего. Опять потерев дурацкий глаз, Максим направился к соседней двери и позвонил. Дверь распахнулась молниеносно, будто их уже поджидали. На пороге оказалась маленькая и очень толстая старушка с губами, обильно намазанными помадой цвета молодой моркови и в кружевном платочке, под которым бугрились бигуди.

– Ой, здравствуйте, – радостно выпалила бабулька и выжидательно уставилась на двух мужчин, любезно посетивших ее в столь поздний час.

– Добрый вечер, – сурово отозвался Максим, но, поймав неодобрительный взгляд сторожа, выдавил из себя что-то отдаленно напоминающее дружелюбную улыбку. – Мы из полиции, – не стал вдаваться в подробности кто и кем приходится, Максим, просто продемонстрировав удостоверение старушке. Та подслеповато зыркнула на него и, разулыбавшись во все тридцать два искусственных зуба, радостно кивнула. – Нам бы про вашу соседку разузнать. Не знаете, где она может пропадать? Время-то уже позднее, а она дома отсутствует.

– Как отсутствует, а? – всплеснула руками старушка, – ничего-то она и не отсутствует, уж третий день, как из дома и носа не кажет, а? Я сама, к ей стучалась вот только сегодни, а она из-за двери буркнула, чтоб я ко всем чертям шла. Грубиянка какая, а? Я ж с добрыми намереньями, а она, а?

– Странно, дома и не открывает, – прервал Смолянинов словесный водопад чрезмерно говорливой дамы.

– Так она никому не открывает, а? – махнула бабулька рукой, – хотя вот, к ей племянник приходил, его пустила. Такой красивый и такой вежливый хлопец, а? Всегда и поздоровается, и про здоровье справится, и поможет сумки донесть, если что. От повезло кошелке Ильиничне, столько лет одна куковала, ни котенка, ни ребенка, а тут разом и племянник, и внучка тоже, а? Только внучка больно худенькая, глазищи такие огромные, прям на пол-лица, но тоже очень вежливая и воспитанная.

– Внучка? – переспросил Максим, – а давно внучка стала приходить? – уточнил он.

– Да нет, недавно, всего с месяц, может, а? Вот теперь правда что-то не заходит, а то регулярно, как на работу шастала. Наверно, это они из-за квартиры Ильиничной. У ней же трошка, каким только способом она ее надыбала, вот вопрос, а? – трещала без умолку соседка, выбалтывая разом все сплетни, накопившиеся за годы их с Аркадией Ильиничной сосуществования на одной площадке.

– Значит, дома, говорите… – протянул Максим и, достав телефон, вызвал наряд для вскрытия квартиры. Обычно для этого, конечно, нужно разрешение суда, но сейчас Максим решил, что ситуация критическая. Он только-только вышел хоть на какой-то след, и, если там, за дверью, окажется еще один труп, или самопроизведенный, или с вырванным сердцем Максим этого просто не переживет.

Вместе с нарядом приехал и дежурный по городу слесарь. Через десять минут старый хлипенький замок на практически картонной двери был взломан, и вся их компания ввалилась внутрь.

В квартире стояла тишина и темнота. Максим попробовал нащупать выключатель, но тот не пожелал обнаружится. Тогда включив фонарь на телефоне, Максим медленно двинулся по коридору. В первой комнате никаких форм жизни не наблюдалось, а спрятаться было некуда – из мебели разве, что диван, два кресла и старенькая этажерка. Вторая комната оказалась куда интереснее, хотя и более пустой. Мебели тут не имелось, зато на полу стояло средних размеров зеркало, явно старинное, в красивой серебряной рамке. Максима аж передернуло всего, настолько жутко это выглядело. Не обнаружив кроме зеркала ничего и никого, он двинулся дальше, и наконец в третьей комнате оказалась искомая им дама.

Аркадия Ильинична, скрючившись лежала на полу. Сперва Максиму показалось, что она уже не живая, однако, прислушавшись, он услышал едва различимое бормотание. Подойдя к старушке, он присел рядом с нею. Она была жива, но не отрываясь и не моргая смотрела на стену перед собою. Напротив Аркадии Ильиничны устроился натуральный иконостас. Только вместо образов святых там висели фотографии в огромном количестве. Максим подошел ближе, чтобы разглядеть, кто был на снимках. На некоторых фотографиях были запечатлены Соня и ее сестра Лиза Пронины. При чем фотографии Сони явно были свежими, худая и бледненькая девушка узнавалась без труда. На других фото неожиданно обнаружился Великий Создатель, в миру – Георгий Алексеевич Юдин. Молодой и веселый, он обнимал красивую женщину за плечи и радостно улыбался в камеру, на лице не было и тени той мрачной гримасы, которая появилась у него, когда он стал новым «миссией». Также тут обнаружилась и Анна Пронина. Ее фотографий было очень много. Причем большая часть снимков сделана еще до того, как Пронина-старшая сошла с ума, на них она была еще веселая и здоровая. Рядом с Анной находился снимок какой-то женщины, похожей на ту, что обнимал Юдин и портрет какого-то молодого человека с волосами цвета вороньего крыла и очень неприятным, тяжелым взглядом больших, слегка выпуклых, совиных глаз.

– Это же ведь Матвейка, – услыхал за собой Максим полный удивления возглас сторожа Александра.

– Какой еще Матвейка? – нахмурился Максим, светя фонарем в сторону вошедших сторожа и оперативной группы.

– Звонарь, – пояснил Смолянинов.

– Вот ларчик и открылся, – чуть ли не с облегчением вздохнул Максим, – нужно срочно выяснить адрес проживания этого Матвея, – заявил он сторожу. Раз уж это контингент церковный, то адрес быстрее получится добыть именно через него и его всезнающие каналы. Сторож, видимо, подумал так же, кивнул и вышел, по пути уже набирая чей-то номер. Максим же снова присел на корточки напротив пожилой женщины.

– Добрый вечер, Аркадия Ильинична, – тихо и осторожно поприветствовал старушку он, – я из полиции, насчет вашего племянника и Софьи Прониной.

Старушка умолкла и посмотрела на Максима в упор. Глаза ее пустые и словно одичалые смотрели сквозь него, на стену с фотографиями. Максим уж было решил, что и от этой женщины ничего не добьется, как вдруг та заговорила в полный голос.

– Он мне не племянник, – зло заявила она.

– Но вы знакомы с Матвеем Тесаковым, – Максим многозначительно кивнул себе за спину, – если он вам не родственник, то…

– Мерзкое отродье, вот он кто. Гниль и падаль. Уродец, – с ненавистью выплюнула Аркадия Ильинична и неожиданно резво села, подогнув под себя ноги. – Вы хотите знать кто Соньку порешил? Это я ее, – женщина сжала кулаки, закусила губу и прикрыла глаза. Ее набухшие, морщинистые веки задрожали, а по щекам покатились слезы. – Я убила родную внучку, потому что хотела воскресить любимого. И сделала бы это снова, ради него… я и себя бы убила, если б в этом был толк, – женщина с трудом поднялась и шагнула к стене с фотографиями, сняла ту, где был запечатлен Юдин и уставилась на нее, нежно поглаживая изображение пальцем. – Аня, – тут Аркадия Ильинична ткнула ногтем с аккуратным маникюром в фото Прониной-старшей, – дочь моя. Я в пятнадцать лет понесла от одноклассника. Думала, любовь у нас с ним, а он так… поматросил и бросил… А мне же всего-то пятнадцать лет… куда ребенок-то … Мать меня тогда в охапку и в деревню заперла. Там я и разродилась у бабки в глуши. Ох и тяжко мне пришлось. Бабка больно набожная была и жизни совсем не давала. Чуть со свету меня не сжила из-за того, что я в подоле принесла… А потом мать моя ребеночка на себя записала. А я как родила, из дома и ушла куда глаза глядят, вот в чем была, в том и ушла. Поступила в швейное училище, отучилась. Замуж вышла. Муж красивый у меня был, бабы на него заглядывались. Вот он однажды и сбежал к какой-то паскуде. Детей слава богу у нас не случилось, а та шалава ему сына родила. Красивый мальчик, на мужа моего похож очень… А я вот одна осталась. Хотела с матерью помирится, но она прогнала меня и на порог даже не пустила. Сказала, мол проваливай туда откуда пришла. А я разве не имела права на дочь? На счастье? Я же совсем одна осталась! Совсем одна! – крикнула Аркадия Ильинична с обидой в голосе, – а потом я Георгия встретила… Я такой любви в жизни не испытывала. Дышать без него не могла, жить не могла, спать не могла. Все что он не попросит выполняла. А у него был дар особенный, мертвых он воскрешал, – женщина повернулась к Максиму, – правда воскрешал, сама видела. Молва быстро разлетелась о талантах моего любимого и вокруг него тут же стали скапливаться всякие гады. Деньги полились рекой. Он работал на износ. Но все рухнуло в одно мгновение, – Аркадия Ильинична щелкнула пальцами, – дочь у него была, Софа, изнасиловал ее кто-то из тех поганцев, что возле Георгия терлись, сынок какого-то авторитета. Не вынесла дурочка этого и руки на себя наложила. Правда перед эти мальчика умудрилась родить, недоношенного, слабенького, но живого… – женщина провела пальцем по портрету звонаря, – Матвеем назвали. А Георгий мой эту мразь, что над Сонькой надругался в могилу свел, а потом попытался дочь воскресить. Но во время обряда нагрянул папашка того выродка, что Соньку снасильничал, обряд сорвался. Георгий мой исчез, куда, я не знаю. Думаю, что папашка того гаденыша малолетнего его порешил и как собаку где-то закопал, – Аркадия Ильинична умолка.

– А внучку-то родную вы за что зарезали? – тихо спросил Максим.

– Внучку… – хмыкнула резко женщина, – да какая она мне родня-то…так по крови если, – она снова погладила фотографию Юдина, – Матвей, Софин сын объявился года три тому назад. Сначала просто ходил в гости, развлекал меня старуху, все про мать свою непутевую, да про Георгия выспрашивал, а потом однажды заявил, что, как и Георгий мертвых воскрешает, сказал, что вернет мне его, но нужна жизнь в обмен. А Соня, внучка моя, как раз подходит, она же из близнецов была. Заманить эту глупышку на кладбище делом плевым оказалось. Я ей пообещала сестру вернуть, она и поверила…она поверила, и я поверила…А я ведь верила, что Матвей мне Георгия вернет, мою единственную любовь. Только вот как оно вышло … не вернулся он… – тут Аркадия Ильинична глухо рассмеялась, – и снова я одна… совсем одна… – женщина умолкла, не отрываясь глядя на фотографии и тихо заплакала, – я бы их всех порешила, лишь бы мой Георгий снова был рядом, – крикнула она и с силой грохнула по фотографии Анны Пронины.

– Будем считать, что это признание, – громко заявил Максим. – Пакуйте ее, – обернулся он к оперативной группе. Когда Аркадию увели, к Максиму подошел сторож, о котором он уже успел позабыть.

– Адрес звонаря есть, – тихо заявил Смолянинов.

– Поехали, – кивнул Максим.

Однако стоило им усесться в машину, как у сторожа зазвонил телефон.

Александр ответил на звонок, и Максим краем уха услыхал:

– Я тут с вашей записью сидела, и вам… лучше вам это самим увидеть, – тревожно говорила какая-то девушка. – В общем, приезжайте как можно скорее, – почти истерично выкрикнула она и сбросила звонок.

– Сначала на кладбище, – коротко скомандовал Александр. Максим не стал интересоваться зачем, а просто поехал в указанном направлении.

Дверь в сторожку оказалась настежь распахнутой.

– Алена! – отчаянно крикнул сторож влетая внутрь. Слава богу, девушка обнаружилась живой. Она забилась в угол за перевернутую кровать и, трясясь всем телом, наперебой начитывала молитвы, кажется, все что знала разом. В ее широко распахнутых глазах застыл звериный ужас, нижняя челюсть подрагивала, а в лице не было ни кровинки. Максим уж было подумал, что и она свихнулась. А сторож осторожно присел перед этой Аленой на корточки.

– Что тут случилось? – тихо спросил он.

Алена перевела взгляд на Смолянинова и из глаз ее хлынули прямо-таки водопад из слез. Она бросилась сторожу на шею и вцепившись в него мертвой хваткой, аж костяшки пальцев побелели, что-то невнятно забормотала.

– Я понял, – нахмурился сторож. – Я тебя отведу к батюшке, там она тебя точно не достанет, – Алена еще сильнее ухватилась за куртку сторожа и опять что-то сбивчиво забормотала. – Нет, точно не сможет, пойдем, милая, пойдем со мной, – ласково позвал он, поднимая несчастную с пола. – Сейчас вернусь, – бросил Александр Максиму, – посмотрите пока запись, – хмуро добавил он и практически поволок на себе свою помощницу из сторожки.

Максим поднял перевернутый стул и сел к ноутбуку. Запись уже была открыта, нужно только нажать кнопку воспроизведения. Максим ткнул на клавишу и брови его от удивления сбежали за линию роста волос. На видео было четко видно, как труп Софьи Прониной на своих двоих совершенно самостоятельно покидает территорию морга, просто перепрыгивая забор высотой не менее двух метров.

– Что за черт!? – выругался невольно Максим. Он отмотал запись к началу и еще раз ее пересмотрел. – Нет… что за черт!? – снова вскрикнул он. Позади него заскрипели ступени и Максим резко вскочив, повернулся к двери. Мгновенно достав табельный пистолет, он взвел курок.

– Спокойствие, только спокойствие, – громко заявил сторож Смолянинов. Подняв высоко руки, он шагнул в сторожку, – я так понимаю с видео вы уже ознакомились, – сторож подошел к ноутбуку и тоже включил запись. – Занятненько, – спокойно выдал он, досмотрев до того момента, как труп Софьи Прониной атлетически перемахивает через забор.

– Занятненько!? – с легкой долей истерики передразнил сторожа Максим, – занятненько значит? – никак не мог успокоиться он. – Вы можете мне объяснить, – тыча в сторону ноутбука, взревел Максим, – что это за черт? Какого… гребанного… черта…

– Я не знаю, – огрызнулся сторож на Максима. Он свернул видео с камер морга и открыл папку куда шла запись с его собственных камер. Минуту он изучал их. – Дьявол, – коротко выругался он и бросился к двери. Максим мельком взглянул в ноутбук и тут же побежал за Смоляниновым. Труп Софьи Прониной побывал здесь. Напрасно ее отец думал, что покойница его не тронет на святой земле.

У могилы, где всего два дня назад обнаружили тело несчастной девушки, обнаружилось три фигуры – Пронин Андрей Алексеевич, его мертвая дочь – Софья и неожиданно – Матвейка-звонарь.

– О какие люди, – расплылся в гаденькой улыбочке парень, – здравствуйте, Александр Евгеньевич, – насмешливо поздоровался он, – я тут, видите ли, немного занят и болтать с вами мне сейчас не с руки, – он кивнул в сторону трупа девушки, удерживающей собственного отца, находящегося кажется в обмороке.

– Поднять руки! – рявкнул Максим, направляя пистолет на звонаря, – вы арестованы по обвинению… – договорить Максим не успел. Звонарь весело рассмеялся и покачал головой.

– Не выйдет, товарищ полицейский…убей его, – отдал он приказ и тут с глухим рычанием на Максима бросилась мертвая девушка. Он выронил пистолет и упал на землю приложившись со всего маху затылком о чью-то оградку. В голове зашумело, а во рту появился металлически-сладковатый привкус. Словно в замедленной съемке он наблюдал, как сторож бросился на звонаря, однако и его отшвырнула покойница, прытко подскочившая на помощь своему хозяину. Перелетев через ограждение, сторож ударился о надгробие и рухнув к основанию плиты, затих. Максим попытался нащупать пистолет. А в это время мертвая девица склонилась над собственным отцом и одним резким движением вырвала у него сердце. Максима замутило. В звенящей тишине кладбища раздался глухой стон. Это с трудом поднялся сторож, а Максим наконец увидел свой пистолет. Еле превозмогая жуткое головокружение, он рывком кинулся к оружию. Однако его маневр заметил звонарь и когда Максим уже прицелился для выстрела, на него опять налетела мертвая девица, ухватив за горло своими ледяными мертвыми руками. Максим захрипел, перед глазами поплыли мушки, как вдруг дикий рев наполнил округу, а девица чуть ослабила хватку. Максим тут же протиснул руку с пистолетом, направив его покойнице прямо в лицо. Грохнул выстрел, и покойница рухнула на Максима заливая его тягучей и отвратительно пахнущей кровью.

К счастью для Максима труп мертвой девушки тут же с него оттащили и помогли сесть. Тяжело дыша, сторож Александр, покачиваясь пристроился рядом.

– Жаль не курю, – хрипло заметил он Максиму, утирая кровь с рассеченной брови.

– Где этот клоун? – глухо спросил Максим и огляделся.

– Матвейка? – уточнил сторож, – сбежал, паскуденыш. А Пронин мертв, ему сердце вырвали. Соня, – тут сторож глянул в сторону мертвой девицы, – кажется тоже…надеюсь на этот раз окончательно.

Максим достал телефон из куртки и принялся вызывать группу экспертов, не имея ни малейшего понятия как объяснить, что тут произошло.