Глава 12

Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.

Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.

Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.

Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.

В палату влетает Кристина.

Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.

Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.

В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.

Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.

Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.

При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— Фу, ну и вонь тут, — Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. — Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!

Она проходит к кровати, не обращая на меня никакого внимания, словно я предмет мебели.

— Я решил, что тебе вредно дышать хлоркой, Крис, — голос Егора звучит абсолютно ровно. — Ты же у нас создание хрупкое. От вида крови падаешь в обморок. Зачем тебе этот стресс?

— Не паясничай! — Кристина скрещивает руки на груди. — Ты хоть понимаешь, через что я прошла? Я три ночи не спала! У меня нервный срыв! Я отменила фотосессию для журнала, потому что у меня круги под глазами из-за твоей идиотской выходки в горах! А ты лежишь тут и даже не звонишь!

Я стою в углу палаты, сжимая в руках лоток с перевязочным материалом, и не верю своим ушам. Человек чуть не умер. У него переломаны ребра, раздроблена рука, он чудом избежал остановки сердца, а она жалуется на круги под глазами?

— Бедняжка, — сухо бросает Егор. — Сочувствую твоей потере.

Кристина не улавливает сарказма.

— Вот именно! — она подходит ближе к тумбочке. — В общем, так. Я улетаю в Дубай на две недели. Мне нужно восстановиться, иначе я просто сойду с ума в этом депрессивном климате. Папа оплатил отель, но мне нужны деньги на шопинг, чтобы снять стресс. Твоя платиновая карта у меня, я переведу себе сколько надо? Тебе они все равно пока не нужны.

Она смотрит на него так оценивающе, так цинично, что меня начинает физически тошнить.

— Ты вообще себя в зеркало видел? — продолжает она, кривя губы. — Изрезанный, зашитый. Врач сказал отцу, что ты можешь хромать полгода. Полгода, Егор! Я думала устроить свадьбу летом. Мне что, жениха на инвалидной коляске к алтарю везти?! Это же позор! Мои подруги меня засмеют!

— Свадьбы не будет, Кристина.

Слова падают в тишину палаты тяжело, как свинцовые пули.

Кристина замирает. Она моргает своими приклеенными ресницами, не в силах осмыслить услышанное.

— Что ты сказал? — переспрашивает она, и ее голос взлетает на визгливую ноту.

— Я сказал, что свадьбы не будет, — Егор опирается на здоровую руку и приподнимается на кровати.

В его глазах нет ни гнева, ни обиды. Только брезгливость, как при виде раздавленного таракана.

— Карту можешь оставить себе. Это выходное пособие. За потраченные нервы. А теперь уходи.

Кристина краснеет так резко, что пятна проступают даже сквозь толстый слой тонального крема. Она судорожно хватает ртом воздух, и ее взгляд мечется по палате, пока не натыкается на меня.

— Ах вот оно что! — визжит она, тыча в меня своим наманикюренным пальцем. — Я так и знала! Пашка мне рассказал, что ты спелся с этой жирной коровой! Ты бросаешь меня ради вот этого?! Да ты только посмотри на нее! Она же в два раза шире меня! У нее лицо доярки!

Я вспыхиваю. Слезы мгновенно вскипают на глазах, губы начинают дрожать.

Это больно. Это все еще чертовски больно слышать.

Я опускаю голову, готовая провалиться сквозь землю, готовая выбежать из палаты…

— ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!

Рев Егора закладывает уши. Он такой громкий, такой страшный, что Кристина отшатывается назад, споткнувшись о ножку стула.

Егор, забыв про переломы, забыв про боль, рывком садится на кровати. Его лицо искажено яростью. Прибор на пальце начинает истерично пищать из-за скачка пульса.

— Ты не смеешь, — чеканит он, задыхаясь от боли и гнева, — ты не смеешь даже смотреть в ее сторону! Ты ноль, пустое место! А она… — Егор переводит на меня горящий взгляд и снова смотрит на Кристину, — она завела мое сердце, пока ты визжала в коридоре, боясь испачкать свое пальто! В одном ее мизинце больше красоты, чем в тебе.

Кристина вжимает голову в плечи. Она никогда не видела его таким.

Она привыкла к удобному, снисходительному Егору, который оплачивал ее капризы. А сейчас перед ней сидел зверь, готовый разорвать любого, кто тронет его женщину.

— Ты пожалеешь об этом, — шипит Кристина, пытаясь сохранить самообладание.

Она судорожно поправляет сумочку.

— Ты останешься калекой, и эта жируха тебя бросит! Вы стоите друг друга! Уроды!

Она разворачивается на каблуках и вылетает из палаты. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Егор, тяжело дыша, оседает обратно на подушки. Его лоб покрыт крупными каплями пота, он держится за больную грудь, судорожно глотая воздух.

Я стою в углу, и из моих глаз непрерывным потоком катятся слезы.

Я плачу не от обиды, а от невероятного, ошеломляющего счастья, которое разрывает грудную клетку.

Егор назвал меня красивой. Он защитил меня так, как никто и никогда в моей жизни.

Я ставлю лоток на стол и на ватных ногах подхожу к его кровати.

— Егор… нельзя так резко вставать… швы… — лепечу я, всхлипывая, пытаясь профессионально осмотреть его грудь.

Но он не дает мне этого сделать.

Его здоровая, сильная рука обхватывает мое запястье и резко дергает на себя. Я теряю равновесие и падаю прямо на край его кровати, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его плеч.

Мы оказываемся так близко, что я чувствую его прерывистое дыхание на своих губах.

— Иди ко мне, — хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза.

Его рука скользит по моей спине, забирается под воротник хирургической рубашки, его горячие пальцы касаются моей обнаженной шеи, вызывая по телу электрические разряды.

— Егор, кто-нибудь зайдет… — слабо сопротивляюсь я, хотя сама подаюсь вперед, навстречу этому гипнотическому взгляду.

— Пусть только попробуют, — рычит он и, приподнявшись, решительно накрывает мои губы своими.

Это не нежный, робкий поцелуй.

Это поцелуй человека, который вернулся с того света и теперь точно знает, чего хочет.

Он целует меня жадно, властно, глубоко, выбивая из меня весь воздух, все мысли, все мои многолетние комплексы.

Его губы жесткие, с привкусом лекарств и абсолютной, безоговорочной мужской уверенности.

Я отвечаю ему, растворяясь в этом поцелуе, зарываясь пальцами в его волосы. Мои слезы катятся по нашим щекам, но мы оба не обращаем на них внимания.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижимается лбом к моему лбу. Его пальцы нежно очерчивают контур моего лица, стирая влажные дорожки.

— Моя, — он говорит так твердо, что у меня перехватывает дух. — И как только меня выпишут из этой богодельни, Букачева, я поведу тебя на нормальное свидание. И попробуй только сказать «нет». Я тебя из-под земли достану. Поняла?

Я смотрю в его невыносимо голубые глаза, шмыгаю носом и счастливо, широко улыбаюсь:

— Поняла, Егор Дмитриевич. Поняла.