Глава 10

Егор

Возвращение из небытия похоже на всплытие сквозь толщу густого, ледяного мазута.

Сначала появляется боль.

Она не острая, а тупая, всеобъемлющая, тяжелая, как бетонная плита, придавившая грудную клетку.

Каждый, даже самый крошечный, непроизвольный вдох отдается таким скрежетом сломанных ребер, что сознание норовит снова сорваться в спасительную черную яму.

В голове гудит высоковольтный трансформатор, во рту — привкус железа и сухой горечи, а левое плечо словно проткнули раскаленным ломом.

Но я не падаю обратно во тьму. Что-то держит меня на краю. Вернее, кто-то.

Сквозь мутную пелену медикаментозного сна и физической боли я чувствую прикосновение.

Мою правую, чудом уцелевшую ладонь сжимают чужие теплые руки. Они держат меня так бережно и одновременно так крепко, словно боятся, что если отпустят, я снова улечу в ту бесконечную, воющую ледяную расщелину.

Мой затуманенный мозг лениво подкидывает единственно возможный вариант.

Кристина. Моя безупречная, статусная девушка.

Наверное, сидит здесь, плачет, испортила свой макияж. Увидела, как меня вытащили с того света, и теперь не отходит ни на шаг.

Я делаю над собой титаническое усилие. Пытаюсь сжать пальцы в ответ, чтобы дать ей понять — я здесь, я вернулся. И в этот момент… иллюзия рассыпается в прах.

Я прислушиваюсь к ощущениям, и вдруг понимаю с кристальной ясностью: это не Кристина.

Руки Кристины всегда холодные. Обычно ее тонкие, вялые пальцы едва касаются меня, словно боятся испачкаться. Она всегда пахнет тяжелыми, сладкими духами, от которых в закрытом помещении начинает болеть голова.

А здесь… Здесь тепло. Здесь мягкие, чуть полноватые ладони с коротко остриженными ногтями, которые согревают мою промерзшую до самых костей кожу.

Пахнет… пахнет больницей. И никаких душных духов.

Преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я приоткрываю глаза всего на миллиметр.

Свет больничной палаты режет в глазах, и мне требуется несколько долгих секунд, чтобы сфокусировать зрение сквозь слипшиеся ресницы.

Сквозь узкую щелку я вижу ее.

Марина.

Букачева. Та самая медсестра, над которой я с таким упоением подшучивал.

Она сидит на краешке неудобного пластикового кресла, сгорбившись, словно на ее плечи давит вся тяжесть этого проклятого мира.

На ней все тот же бесформенный хирургический костюм.

Ее волосы растрепались, выбившись из-под медицинской шапочки. На щеках — блестящие в полумраке дорожки от слез, которые она даже не пытается вытирать.

Она сидит, вцепившись обеими руками в мою ладонь, и смотрит на мое лицо с такой щемящей, невыносимой тоской, от которой моя совесть начинает грызть меня с удвоенной силой.

Где Кристина?

Где эта вертихвостка, которая вскружила мне голову, и заставила забыть о том, какой я настоящий и играть роль циничного умника.

Ее здесь нет.

В этой стерильной палате, пропахшей смертью и лекарствами, рядом со мной, изувеченным и жалким, осталась только она. Девушка с габаритами, над которыми я публично ржал.

Я не шевелюсь. Просто продолжаю дышать неровно и тяжело, делая вид, что все еще нахожусь в глубоком забытьи, а сам не могу оторвать от нее взгляда.

Я рассматриваю ее из-под опущенных ресниц, и меня накрывает странной, теплой волной.

Это не действие обезболивающих. Это нечто совершенно иное.

Какое же это, оказывается, чертовски приятное, ни с чем не сравнимое чувство — очнуться на краю могилы и увидеть рядом человека, которому по-настоящему не все равно.

Не потому, что ты герой. Не потому, что ты перспективный и красивый. А просто потому, что это ты.

Смотрю на мягкую линию ее подбородка, на ее полные губы, искусанные от тревоги в кровь, на ее дрожащие плечи. И меня вдруг прошибает озарение.

Она красивая.

Господи, какая же она красивая. Не той холодной, глянцевой красотой с обложки журнала, которая пустая внутри.

Красота Марины естественная, мягкая и всепрощающая.

«Мне нравится эта девчонка», — мысль вспыхивает в гудящей голове так ярко, что я чуть не вздрагиваю.

«Она мне безумно нравится».

Я пытаюсь найти логическое объяснение этому внезапному наваждению.

Может, это обезболивающие так сработали?

Может, у меня от гипоксии поехала крыша?

Но я чувствую тяжесть ее рук. Я вижу, как ее грудь судорожно вздымается от сдерживаемых рыданий, когда монитор над моей головой чуть меняет тональность писка.

И я понимаю, что мои чувства не от лекарств. Это реальность.

Та самая реальность, от которой я всю жизнь отгораживался стеной из высокомерия и цинизма.

И тут же, вслед за этим озарением, память наносит мне подлый, сокрушительный удар в поддых.

Воспоминания обрушиваются лавиной.

Мое первое, кратковременное пробуждение после реанимации.

Паника.

Истерика Кристины, ее визг где-то на периферии сознания.

И Марина, которая держала меня за руку точно так же, как сейчас.

И мои слова.

«Убери от меня… свои потные руки. От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда».

Осознание того, что я сделал, пронзает меня острее, чем переломы ребер.

Меня буквально затапливает едким, разъедающим чувством собственного ничтожества.

Я вспомнил, как брезгливо вырвал свою руку из ее пальцев. Как посмотрел на нее с ненавистью.

Как унизил самую светлую, самую самоотверженную женщину, которая только что вытащила меня из ада, ради трусливой, фальшивой пустышки, сбежавшей при первом же запахе крови.

Какой же я урод. Боже мой, какой же я конченый, слепой идиот.

Я годами мнил себя спасателем, героем, элитой, а на деле оказался просто самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который даже не способен отличить настоящее золото от дешевой позолоты.

Физическая боль от переломов сливается с невыносимой, жгучей душевной агонией.

Это чувство вины и отвращения к самому себе настолько огромно, что оно рвется наружу, не давая мне сдержаться.

Из моего горла вырывается тихий, надломленный стон. В нем больше боли от осознания собственной низости, чем от физических ран. Я просто не могу выносить эту тяжесть.

Марина вздрагивает.

Ее глаза расширяются, слезы мгновенно высыхают, уступая место профессиональной собранности. Она вскакивает с кресла, наклоняется надо мной так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке.

— Егор? Егор, ты меня слышишь? — ее голос дрожит, но в нем звучит такая властная и отчаянная мольба, что мне хочется выть. — Очнись, ну же. Пожалуйста, не уходи больше.

Она тянется к панели у изголовья, чтобы вызвать врача, ее пальцы порхают над трубками и датчиками, поправляя кислородную маску на моем лице.

Она суетится вокруг меня, проверяя капельницы, и в каждом ее движении — неподдельный страх за мою никчемную жизнь.

Она даже не отстранилась после того, как я вытер о нее ноги. Она продолжает меня спасать.

Я лежу с полузакрытыми глазами, не решаясь открыть их полностью и встретиться с ней взглядом.

Я боюсь.

Впервые в жизни я, спасатель экстра-класса, не боявшийся шагать в ревущую метель на краю пропасти, до одури боюсь посмотреть в глаза полненькой медсестре.

Боюсь увидеть в них тот самый лед, который так щедро дарил ей сам.

«Я придурок», — бьется в моем воспаленном мозгу, отбивая ритм заодно с монитором сердечного ритма.

«Самый настоящий, эталонный придурок. Я гонялся за красивыми картинками, тешил свое раздутое эго, и в упор не видел настоящую красоту. Красоту, которая сейчас стоит надо мной и молится, чтобы я дышал».

Собираю всю свою волю в кулак. Это страшнее, чем падать на голые камни.

Делаю судорожный вдох, от которого в глазах темнеет от боли, и медленно, с усилием, поворачиваю голову к ней.

Я полностью открываю глаза и смотрю прямо на нее. Смотрю снизу вверх, не пытаясь изображать героя.

— Марина… — выдыхаю я в кислородную маску, и мой голос звучит хрипло, но оттого не менее искренне.