Последний год в Академии начался без фанфар и торжественных речей. Мы просто вернулись с каникул, получили новые учебники и расписание и с головой погрузились в учёбу. Никто не говорил об окончании, но оно висело в воздухе, как запах осенних листьев — неизбежное, близкое, тревожное и радостное одновременно. Практики стало больше. Гораздо больше. Если раньше мы проводили в аудиториях добрую половину дня, то теперь нас выгоняли в поля, в мастерские, в тренировочные залы. Боевая магия занимала три утра в неделю, и магистр Рейн гонял нас до седьмого пота. Мы работали в парах, в командах, в одиночку. Я научилась вызывать изгородь быстрее, чем читала заклинание, а мои корни теперь могли обездвижить противника за секунды. Ларс, который всё ещё проходил практику в гвардии, иногда возвращался в Академию для спаррингов, и каждый раз я видела, как он растёт — не в силе, а в уверенности. Его щиты стали почти непробиваемыми, и Рейн ставил его в пример младшим курсам. Бытовая магия тоже стала серьёзнее. Ильда учила нас выращивать не просто мебель, а целые комнаты — живые стены, полы, перекрытия. Я вырастила небольшую кладовую для трав прямо в нашей гостиной, и теперь там круглый год было прохладно и сухо. Кора, которая к бытовой магии всегда относилась с прохладцей, неожиданно увлеклась и создала светильник, работающий на её жидком огне, — он давал ровный, тёплый свет и не требовал масла. Магистр Ильда похвалила её и сказала, что это тянет на дипломный проект. Артефакторика требовала от нас всё больше точности и силы. Магистр Кейн задал нам проект: создать артефакт, который можно будет использовать в хозяйстве или в бою. Я работала над амулетом для защиты полей от вредителей — он создавал слабую магическую ауру, которая отпугивала насекомых, но не вредила растениям. К концу семестра амулет прошёл первые испытания на нашей тепличной грядке, и я записала результаты в толстую тетрадь. Кейн сказал, что это «добротная работа» и что он ждёт дипломного экземпляра к весне. История и экономика давались мне тяжелее всего. Магистр Грон, который когда-то невзлюбил меня, теперь относился ровно — может быть, потому что я больше не давала поводов для сомнений, а может быть, потому что его фея, та самая колючая зелёная особа, однажды вдруг заявила ему при мне: «Она знает материал, Грон. Перестань цепляться». Грон хмыкнул, но больше не задирал меня на лекциях. Экономику вёл сухой и педантичный магистр Вольф, и я просиживала над его задачами долгие вечера. Налоги, проценты, амортизация — всё это пухло в голове, но я знала, что без этих знаний мне не управлять графством. И продолжала зубрить. Где-то в середине зимы, когда снег завалил Остхельм по самые крыши, а мы сидели в гостиной над конспектами, в Академию пришло известие от короля. Секретарь ректора — тот самый сухой мужчина в чёрной мантии — явился в общую залу и громко зачитал указ. Его Величество устраивал три больших бала для молодых людей с титулом, в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Явка объявлялась обязательной для всех, кто подпадал под эти условия. Первый бал — осенний, второй — зимний, третий — весенний, перед самым выпуском. — Это обязательно? — прошептала я Эйлир, когда секретарь ушёл.— Да, — она пожала плечами. — Королевские балы — это не только танцы. Это смотрины. Король хочет видеть молодых аристократов вместе, хочет, чтобы они знакомились, общались. Это политика. — У меня нет платья, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Для трёх балов. — Будет, — Эйлир улыбнулась. — Я помогу. Мы снова пошли по лавкам. Эйлир, Кора, Лианна и я — целая делегация, вооружённая кошельками и решимостью. Выбирали ткани, кружева, ленты. Спорили о фасонах. Кора хотела, чтобы я взяла красное, Лианна — зелёное, Эйлир — синее. В итоге я заказала три платья. Осеннее — тёмно-синее, с серебряной вышивкой по лифу и длинными рукавами, строгое и элегантное. Зимнее — из тёмно-зелёного бархата, с меховой оторочкой по вороту, потому что в замке зимой было холодно, несмотря на все камины. Весеннее — самое лёгкое, из кремового шёлка с вышитыми по подолу цветами. Когда я примеряла его в последний раз, портниха, пожилая женщина с острым взглядом, сказала: «Вы будете там самой красивой, леди». Я не поверила, но всё равно улыбнулась. Рута тем временем заканчивала свой последний год в Медицинской академии. Травники и аптекари учились три года, и теперь ей предстояли выпускные экзамены. Она присылала письма — короткие, но полные энтузиазма. «Я сдала анатомию трав! — писала она в одном. — Оказывается, корень валерианы действует на нервную систему, а не на сердце, как мы думали!» Я читала и улыбалась. Моя сестра становилась настоящим учёным, и я гордилась ею не меньше, чем собой. Тим, напротив, в Военной академии учился дольше — четыре года, и ему оставалось ещё два. Он по-прежнему грезил морем, но теперь это была не мальчишеская мечта, а цель. В одном из писем он сообщил, что его взяли на настоящее учебное судно, и он провёл в море целую неделю. «Я не спал три ночи, — писал он, — но это было лучшее время в моей жизни». Я перечитала письмо три раза и спрятала в шкатулку, где хранила все письма из дома. Зимний бал приближался, и вся Академия гудела. Девушки обсуждали наряды, юноши — приглашения. Элдрик, разумеется, должен был присутствовать как наследный принц, и мы договорились пойти вместе. Вечером накануне бала он пришёл ко мне в гостиную, принёс маленькую коробочку и, слегка смущаясь, протянул мне. — Это тебе, — сказал он. — К платью.Я открыла. Внутри лежала серебряная диадема — тонкая, изящная, с мелкими изумрудами, похожими на капли росы. Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, — тихо сказал он. — Знаю, — ответила я и поцеловала его. Впереди был бал. А потом — экзамены, выпуск и целая жизнь. Но сейчас я стояла, прижимая к груди маленькую коробочку, и чувствовала себя счастливой. По-настоящему счастливой.