Родин возвращался из Ленинграда мрачным.

Его выбила из установившегося с некоторых пор душевного равновесия встреча со Значковским. Не понравился ему этот человек своей жадностью.

Значковский не идейный борец. Его купили, а раз так, то могут и перекупить.

А он, Родин, какова его роль во всей этой истории? В разведшколе инструкторы учили, что отчизна для человека не там, где он родился, а там, где помнят о нем, где признали его, где ему легко живется.

Родин не мог сказать, что здесь, на земле его предков, ему легко бы жилось. Но он мог бы стать инженером, ученым, и тогда Саша, которую он любит, теперь это отрицать бессмысленно, могла бы ответить на его любовь.

А не бросить ли это все и не остаться ли просто Родиным, шофером в совхозе «Пролетарский»? А потом учиться...

Ему известно, что по советскому закону шпионаж является тягчайшим преступлением и сурово наказывается. Но в ст. 64 УК РСФСР есть ссылка на то, что при явке с повинной и признании своей вины к уголовной ответственности не привлекают. Однако это действительно для советских граждан. Он же не советский гражданин. Но русский!

Стоп! Откуда такие мысли? Слабость? Об этом предупреждали в школе. Это болезнь многих разведчиков. Сложить оружие и уйти от опасности. Но кто же тебе верить будет, если даже и не привлекут к уголовной ответственности. И зачем тебе это, Родин? Из-за Саши? Но если Саша узнает, кто ты таков, она тут же отвернется.

Нет, Родин, ты просто испугался Значковского, его ненадежности, его жадности.

Ты не выбирал своего жизненного пути, за тебя его выбрали. Тебе дали в руки опасную профессию. Профессию, к которой способны редкие. Ты не ел хлеба этой страны, и придется ли он тебе по вкусу, когда и ты будешь один на один со следователем?

Саша была чуткой женщиной. Она заметила, что Родин заметно переменился, что-то его гнетет, что-то стал он мрачен, излишне задумчив.

Он по-прежнему был ласков с Машенькой. И Машенька тянулась к нему. В его глазах Саша видела огонек, огонек того пламени, которое не может не заметить женщина, если она любима. Какой же груз мешает ему, какая тоска его точит? Она должна знать, она его любит... Его тоска — это и ее тоска и ее тяжесть. Какой груз он принес из своего прошлого, чем оно омрачено?

Любовь не имеет штампов.

— Саша, я люблю вас! — сказал ей Родин.

Они бродили по увядающему саду. Сад застыл в ожидании снега. Земля смерзлась, звонко и гулко раздавались их шаги.

— Саша, я люблю вас... Я не хочу принести вам несчастье... Но я уже знаю, что нет у меня человека дороже вас. В таких случаях говорят, согласны ли вы стать моей женой? Вы поймите меня правильно. Я еще никому не говорил этих слов. Я свободный человек... Но я боюсь одного: смогу ли я дать вам счастье, имею ли я право на это? Я боюсь принести вам несчастье.

— Что с вами, Гриша? Что вас мучает? Ваша боль и моя боль. О каком же вы думаете несчастье?

Он обнял Сашу.

Она не отстранилась.

— Саша, вы верите, что я не злой человек?

— Верю, Гриша!

— И всегда будете верить?

— Всегда, Гриша...

Это объяснение ясности не принесло. Еще туже затянулся узел. Родин утешал себя, что есть еще время на раздумье, не смеет он рисковать судьбой любимой. А в совхозе уже все знали, что у Корсунской готовится свадьба. И радовались за нее. Родин был безупречен в глазах окружающих.

Скоро свадьба! Это смешало все карты в задуманной нами игре, ломало все комбинации. Что делать?

Встретиться с Сашей Корсунской? Этой встречей многое можно предотвратить. Но если это игра разведчика, если он на этот брак смотрит только как на надежное прикрытие, возможность лучше легализоваться, то не приведет ли это к провалу? Родин может установить за ней тщательное наблюдение. Он может этим способом проверить, не нащупан ли его след. Что-то изменится в их отношениях. И все! Он может бежать.

А если он все же действительно полюбил?

Что может быть общего у разведчика с агрономом Корсунской? Неужели и она разделила с ним его убеждения или?.. Или он увидел, что Корсунская ему не враг?

У меня на столе лежала ее биография. Коротенькая биография. Школьница, студентка, агроном в совхозе. Комсомольские характеристики Тимирязевской академии. Немного наивные, отчасти формальные. Но сущность-то человека проступала. Эта девушка не из тех, кто ищет легкой жизни.

Развод? Сохранился протокол судебного заседания. Судья спросил:

— Почему вы расходитесь с мужем?

Корсунская ответила:

— Он оскорбляет мое человеческое достоинство.

И все. Сдержанно и точно.

Родин не оскорбляет ее человеческого достоинства. Что же за этим кроется? В совхозе все едины во мнении о нем. Прекрасный работник, воспитанный человек, хороший товарищ.

Психология, характер, мировоззрение человека — это самая тонкая область разведки.

Саша Корсунская. Она, видимо, редко фотографировалась. На столе давняя фотография. Она студентка. Была отличницей, снялась для доски отличников.

По фотографии можно кое-что узнать. Строгий взгляд глаз. Наверное серых. Умные глаза. Человек сдержанных чувств. И Родин...

Игра со Старцевым и Значковским невозможна. Это доказано. С Родиным? Это может решить только встреча с Корсунской. Нужно встретиться с ней, но как это сделать?

Вызвать в райисполком? Но, а если Родин следит за ней и ждет этого вызова, как сигнала тревоги?

До воскресенья три дня, до свадьбы неделя. Арестовать его? Так будет спокойнее, меньше риска. Нет, пусть это определит разговор с Корсунской. Значит, в пятницу. Встречу с Корсунской я взял на себя. Если ошибка, то только мне отвечать за нее.

Вызов агронома в район не такая уж редкость. Обычный вызов. В совхоз едет специалист из центра, его должен встретить агроном-садовод. Версия вполне приемлемая.

И лишь только я ее увидел, как все сразу стало на место. Редко вот так, с первого взгляда я могу поверить в человека. А здесь поверил. Нет, такая женщина не может полюбить негодяя, не простит предательства и измены. Она ничего не знает! Это ясно!

Я спросил: умеет ли моя собеседница хранить тайну? Она очень удивилась этому вопросу. Я подчеркнул, что она должна будет хранить государственную тайну, и предъявил ей свое удостоверение.

— Я готова вас выслушать... — ответила она совершенно спокойно.

— Я хотел бы поговорить с вами о Григории Ивановиче Родине...

В глазах ее на этот раз мелькнула настороженность.

— Ну что же! Давайте поговорим... Только я хочу заранее вас предупредить. Ничего дурного об этом человеке вы от меня не услышите.

— Вы его любите?

— И такие вопросы входят в вашу компетенцию?

— Иногда входят. Вы выходите за него замуж, и скоро свадьба?

— Если бы я его не любила, я не согласилась бы выйти за него замуж.

— Вы его давно знаете?

— Нет! Несколько месяцев! Вы хотите мне сказать, что он дурной человек? Я вам не поверю!

— Я этого вам не сказал! От вас я хочу узнать, что он за человек!

— Рабочий человек. Образованный! Умный, порядочный, искренний.

— Он вам ничего о себе не рассказывал?

— Нет! Я думаю, что расскажет. Его что-то очень тревожит. Наверное, было тяжело...

— Он вам это говорил?

— Нет. О себе он мне ничего не рассказывал. А если бы и рассказал, я верила бы только себе, своему представлению о нем.

— Мне кажется, что вы хотите защитить его! Я угадал?

Корсунская сдержанно улыбнулась.

— Угадали! Если бы мое слово что-нибудь для вас значило, я готова его защищать. Да! Он говорил мне о каком-то несчастье... Он говорил, что боится и мне принести несчастье. Я сказала ему, что его боль — это и моя боль...

Наконец-то! Вот он, единственный грамм, ради которого надо перевернуть тонны руды.

— Вы действительно готовы разделить любую его боль, любое его несчастье?

— Готова! Он не может быть злым человеком. Я не поверю в это. Несчастным? Может быть...

Я принял решение.

— Послушайте. Я расскажу вам сказку. Жил-был маленький мальчик, и грянула война. Маленького мальчика увезли в чужие земли. И не вернули. Наши войска не пришли в те края. Пришли другие. Они подобрали этого мальчика, они учили его многие годы ненавидеть родную землю. Они готовили из него шпиона. Мальчик вырос, и его послали на его родину. Тайком, как это и делается в шпионских делах, его забросили с чужими документами в руках на землю, где он родился. Он должен нести зло и беду своей родной земле, земле, на которой родилась его мать, родился его отец, где и он родился, но не рос, и не знал ее. А человек он не злой, он не нашел в себе силы ненавидеть тех людей, которых должен ненавидеть. И он полюбил. Что же ему теперь делать? Сказать правду? Закон гласит, что, если он скажет правду, он будет помилован, но, если он скажет правду, потеряет любимую... А кроме любимой, нет для него человека роднее на всей земле... Как же ему быть, чтобы не потерять любимую? Я скажу вам правду. Я этого не должен делать, но я вам верю. Человек, о котором мы с вами говорим, заброшен к нам иностранной разведкой. Это враг! Мы можем его сегодня же арестовать. Вот что он имел в виду, когда говорил вам о своем несчастье.

Корсунская ничего не ответила. Она побледнела, опустила глаза.

— Вы говорили, что его боль — это и ваша боль. Вы готовы повторить свои слова?

— Не знаю... — тихо ответила Саша.

— Но вы не отвечаете отказом?

— Нет... Я готова разделить его несчастье...

— Вы можете отвести от него это несчастье. Если он будет знать, что, открывшись, не потеряет вашей любви, никакого несчастья может и не быть! Как вы думаете? Он русский?

— Русский... И я думаю, что родился он в деревне.

Думай, еще раз все продумай, чекист! Не отбрасывай первую мысль. Она родилась из твоего долгого опыта. Эксперимент. Психологический эксперимент. А где гарантия, что тебя не переиграют в этой игре? И некогда тебе посоветоваться со старыми товарищами. Некогда. Или сейчас, или все пойдет обычным путем. Проверенным, испытанным. Сразу, сейчас решай!

— Саша! Вы извините, что я вас так назвал. Или все, или ничего! Я слишком много вам сказал. Я не смею рассчитывать, что вы сможете выдержать искус и не показать ему, что вы что-то знаете. Мы сейчас поедем вместе с ним в машине. Я ему все скажу. При вас! И если он искренне говорил о несчастье, мы отведем, с вами вместе отведем его от беды... Вы согласны?

— Согласна...

Корсунская села в машину рядом с Родиным, я — на заднее сиденье. Поехали.

Из районного центра выезд на большак, потом поворот на полевые дороги. Впереди обозначился перелесок. Я попросил остановиться.

Тихо уходило за горизонт холодное осеннее солнце. Я присел на обочину и позвал Корсунскую. С ней вышел из машины и Родин.

— Люблю осенние закаты! — сказал я. — Давайте проводим солнце. В Москве мне редко приходится видеть такое. Садитесь, Григорий Иванович! Помолчим немного вместе.

Родин и Корсунская сели рядом.

Огромный огненный шар коснулся маковок леса. Упали длинные тени. Я обернулся к Родину.

— Я слышал, что вы жених и невеста. Хорошие русские слова. Их стали забывать. Невеста... Счастливая пора, счастливое время, Григорий Иванович! Не так ли?

У Родина большие голубые глаза. И такая в них читалась тоска, что я не выдержал его взгляда.

— Вы здешний, Григорий Иванович? Вы где родились?

— Не знаю... — ответил Родин каким-то странным глуховатым голосом. — Записан в Калуге, — продолжал он. — Но это, должно быть, по ошибке. Я родился в деревне и это отчетливо помню. Потом была война...

Родин замолк. Я не торопил его с новым вопросом.

— Я много ездил... Вернее, меня возили... Я никак не могу отделаться от воспоминаний. Соломенная крыша. Ветер задрал клок соломы и свистит, как в дудку, в эту солому.

— А ваши родители? Отец и мать?

— Отец убит... Я это помню со слов матери. Она умерла.

Я опять взглянул в глаза Родину и удостоверился, что Родин сказал правду.

Не надо было менять ритма, стиля. Я спросил:

— А свое настоящее имя вы помните?

Я рассчитывал на некоторую внезапность этого в общем-то простого вопроса. Объяснимого, во всяком случае, вопроса. Раз человек не знает, где он родился, он может не знать и своего имени.

— Наверное, помню... — неуверенно ответил Родин.

И тут он сказал правду. А дальше? До какой грани он пойдет?

Однако надо дать ему передышку.

— Война! — начал я раздумчиво. — Разметала она людей... Я был во время войны в Германии, Григорий Иванович! В тылу у врага. Это так называлось в те годы. Я видел эшелоны с нашими пленными, с угнанными в рабство. Не позволяла конспирация и куска хлеба подать своим. Я ходил в форме немецкого офицера, а немецкий офицер не должен был жалеть рабов. Я ехал в автомобиле... На станции разгружали эшелон с русскими. Это были не военнопленные. Детишек гнали... Вам, Григорий Иванович, не подсказывает память, когда вас угнали в Германию?

Последний вопрос на грани возможного, дальше уже все превратилось бы в допрос.

— Не помню... — ответил Родин.

И здесь он сказал правду. Вот она и легенда. Но интересно, чья легенда? Он сам импровизировал, отвечая на мои вопросы, под настроение, или это готовая легенда оттуда, так искусно им поданная?

— Не помню когда... С матерью меня вывезли. Прислуживал я на кухне. Помои выносил, курам, уткам и индюшкам корм разбрасывал. Это я хорошо помню. И как мать умерла, помню... Упала в хлеву, возле свиней, и не поднялась... А вот что с ней, почему она умерла, не помню... Правильно вы сказали, не знаю вашего имени-отчества.

— Никита Алексеевич! — сказал я.

— Правильно вы сказали, Никита Алексеевич! Буря, ураган... Однако я пойду мотор прогрею. Жалюзи у меня открыты, а ветер холодный...

Саша тоже хотела было встать, но я остановил ее взглядом. Пока Родин говорил только правду. Не углубляясь в детали, безопасную правду, для любой своей легенды, но правду. А теперь? Может быть, он хочет завести мотор и удрать, бросив нас на дороге, может, он почувствовал что-то недоброе. Бежать? Ему некуда было бежать, я об этом позаботился. Но вот попытается ли он убежать, это было очень важно.

Заработал мотор «Волги». Последние мгновения для колебаний. Надо ему их предоставить.

Я встал и пригласил Сашу пройтись до леса. Мы пошли рядом, «Волга» осталась у нас за спиной.

Слышно было, как Родин переключил скорость. Машина тронулась. Я взял Сашу под руку и крепко сжал ее локоть.

— Не оглядывайтесь! — сказал я.

Мотор урчал сзади, ближе, ближе. Я оглянулся. «Волга» перебралась через канаву, ехала следом за нами. У лесочка мы остановились. Родин вышел из машины.

Упали короткие осенние сумерки. Стремительно темнело.

Все трое стояли на опушке. Я видел, что Родин взволнован, порывается что-то сказать, но не хватает силы начать разговор. Надо было ему помочь.

— Скажите, Григорий Иванович! — начал я. — Когда убирали счетовода, почему не тронули его детей? Его жену? Пожалели?

Родин горестно улыбнулся, складка скривила его губы.

— Нет... Тот, кто убирал счетовода, не пожалел бы ни его жену, ни детей... Тот человек не имеет в душе ничего...

«Это он так о Значковском!..»

— Когда вы меня спросили о Германии, — продолжал Родин, — я понял, с кем имею дело. Я мог уехать. Вы предоставили мне эту возможность. Кстати, переоценили свои силы. Я все же смог бы скрыться. Нужды в этом не видел. Вы сделали самый верный ход. Я не мог вам врать при Саше. Я теряю ее, но при ней я не могу врать... Не скрою, я боялся этой встречи... Я слышал, что в вашем КГБ работают грубые и жестокие люди, применяются пытки...

— Вы действительно откровенны, Родин! Я рад, что затеял с вами этот разговор здесь, в лесу, а не в своем служебном кабинете. Я послушался Сашу Корсунскую, поверил ей. Она дала вам прекрасную характеристику.

— Что вы от меня хотите? Полного признания? Я готов рассказать правду и понести наказание.

— Ну, а если бы мы вас не нашли?

— Надо было искать. Сам я не пришел бы! Я никогда не мог бы подумать, что вы умеете так говорить с людьми! Не пришел бы, одним словом...

— Вы обучались профессии разведчика?

— Учился... Много лет. В Западной Германии.

— И чему же вас там учили? Опираться на таких, как Значковский?

— Оттуда не видно, на кого опираться...