Коралловые острова... Разве есть такие? Где, в каком океане, какие их омывают моря?

Сказку о коралловых островах Саша Корсунская услышала от своей тетки, сельской учительницы в глухом уголке на рязанской земле.

Марья Николаевна Корсунская была дочкой священника. Но священник был не из тех, которые воспитывали из дочерей глупых и откормленных поповен. У него было четыре дочки, и он с малолетства приучал их к работе. Стали постарше — отправил в губернский город, в женскую гимназию. Жизнь раскидала их по русской земле.

Маша Корсунская была младшей и самой красивой. Старшие замуж повыходили, младшая осталась вековухой. Вот уж чего отец не ожидал. Красавица, умница, гимназию окончила с отличием, пробилась на женские высшие курсы, жила в Москве, а потом все бросила и уехала учить ребятишек в деревню. Думал он об ее судьбе, собирался потолковать с ней, отговорить, но тут грянула революция, закрутилась гражданская война, жизнь переломилась — опоздал толковать.

Марья Николаевна Корсунская начала свое учительство в рубленой четырехстенке, где урок приходилось вести сразу для четырех классов. После революции, когда все переменилось, под школу отдали барский дом. И парк барский тоже отошел к школе.

Сам барин был помещиком не из богатых, но женился на богатой купеческой дочке. На денежки тестя, молва ходила, что у тестя были несчетные миллионы, отстроил дом перед самой войной с Германией.

Строил по капризу своей души. Закинул дом на крутой и голый бугор на обрывистом берегу над Окой, двухэтажный, с зимним садом, с мощеным спуском к реке. Она здесь делала замысловатый зигзаг, накатывала с севера на край обрывистого берега песчаные отмели, ударившись о песчаниковую хребтину бугра, резко разворачивалась и уходила на восток, огибала твердые грунты и, вновь прорвавшись в луговые размахи, уползала змеей на северо-запад.

Тремя коленами сверкала она в лугах бугра. Песчаные ее забереги плавно переходили в густые травы.

Помещик средней руки, так внезапно разбогатев, задурил. Развел псовые охоты, в праздничные дни заманивал пряниками и водкой деревенских жителей на хороводы. Любил он спать под дождем. А когда дождя не было, в послеобеденный час выгонял наемных девок кропить крышу мокрыми березовыми вениками.

Дом о двадцати восьми комнатах пригодился для школы.

Первые годы после гражданской войны Марья Николаевна заведовала школой, а потом прочно осела учительницей начальных классов: малыши остались ее вечной слабостью. Своих не было. Ее сестры без стеснения подкидывали погостить своих детишек. Жили у нее племянники и племянницы годами. А племянница Саша — Санечка, как звала ее Марья Николаевна, провела у нее и детство и юность.

Ее мать рано овдовела, вышла второй раз замуж. Неудачно. И пока ссорилась, расходилась и опять сходилась с мужем, Саша жила у тетки. Редко кому попадает в начале жизни такая ласковая и вместе с тем жесткая рука, такой советчик, рассказчик и мечтатель.

Барские липы со временем разрослись и одели тенистыми кронами опаленный солнцем бугор. И бугор ожил. Марья Николаевна оберегала каждое деревце, знала каждое гнездо в этом парке и сумела сделать так, что все окрестные мальчишки из разорителей гнезд сделались их сторожами.

Детство Саши прошло в сказочном мире, где фантазия мешалась с действительностью.

Саша как-то спросила свою тетку, почему та не вышла замуж.

Марья Николаевна никому и никогда не отвечала на этот вопрос.

Сначала ответила загадкой, очень туманно:

— Я ждала всю жизнь принца с коралловых островов, Санечка!

Они гуляли с Сашей по парку. Была весна, и даже при свете дня перекликались соловьи: «Где мой ключик, где мой ключик?»

— Принц? А разве обязательно принц? — спросила осторожно Саша, боясь потревожить начало сказки.

— Принц с коралловых островов обязательно, Санечка. Именно с коралловых островов! Их нет нигде в океане, и они не отмечены ни на одной карте из карт мира. Их не нашли, Санечка, хотя ищут, всю жизнь ищут. А ты знаешь, почему их не могут найти?

— Наверное, туманы и рифы мешают? — отозвалась Саша.

— И туманы, и рифы... И ветры тоже! А главное, Санечка, кораллы живут и движутся. И когда приближаются к островам корабли из нашего мира, кораллы оживают и уводят острова от кораблей. А на островах живут те самые люди, Санечка, которые среди нас, но которых мы не видим и не слышим... Но мы их знаем. Мы их знаем в лицо, мы даже с ними разговариваем! Разве ты не знаешь Дон-Кихота, рыцаря Ламанчского? Знаешь! Ты еще не встретилась с Гамлетом, принцем Датским. Но ты уже досадовала на Онегина за то, что он прошел мимо своего счастья и отвернулся от Татьяны. Ты скакала на коне вместе с Русланом и следила за его схваткой не на жизнь, а на смерть с Головой. Ты поняла, о каких я говорю людях?

Они остановились у спуска к реке. К ней сбегала молодая березовая рощица. Березки посажены школьниками, учениками Марьи Николаевны. Где-то затерялась в белых стволах и Сашина березка, которую она посадила в первый день своего приезда к тетке. Посадила! Что она тогда могла посадить? Ей было три года. Тетка привела ее в посадки, вырыла ямку. Саша опустила в ямку корни саженца. А потом его поливала и твердила: «Люля чай пьет...»

— Не бывает жизнь, Санечка, такой прозрачной, как стволы этих березок. Принц с коралловых островов не явился, а до островов далеко, я боялась бурь на море, так и не поплыла на поиски принца. Я ждала, когда меня найдут. Не нашли...

— А ко мне придет принц?

— Придет, Санечка...

Саша не дождалась принца. Забыла сказку, рассказанную ей под тоскливый и ищущий переклик соловьев: «Где мой ключик, где мой ключик?»

Она вышла замуж, как ей казалось, по любви. Она была тогда студенткой, он тоже был студентом. После свадьбы они заехали к Марье Николаевне. Она их обласкала, назвала своими «юнцами-птенцами». Год спустя они похоронили ее на обрыве, на краю березовой рощи. Такова была ее воля. Не на кладбище, а над Окой, на бугре.

У Саши родилась девочка. Она назвала ее Марьей. А еще год спустя убедилась, что муж ее совсем не похож на тех людей, которые живут на коралловых островах. Разошлись. Без обиды, без горьких слез. Саша окончила Тимирязевскую академию и уехала работать в совхоз агрономом. Сказки сказками, а жизнь жизнью. Звали ее в село над Окой. Не поехала — слишком тяжело ей было бы жить рядом с дорогой могилой.

Директор совхоза Иона Захарович Малин встретил Сашу душевно. Отдал под ее ведение совхозные сады. А через год совхоз построил ей дом в садах. Все успокаивается и становится со временем на место. Мать ее оставила работу, вышла на пенсию и жила с ней возле внучки. Теперь уже Сашу спрашивали, почему же она не замужем? Такая красивая, молодая женщина. Неужели век одной вековать? Саша уходила от этих разговоров, указывая глазами на дочку: «Она моя радость, она моя жизнь!»

Однажды Малин позвал ее к себе в кабинет и сказал, что у него есть к ней большая просьба. Он долго мялся, чтобы выговорить эту просьбу.

— Взяли мы на работу в совхоз хорошего человека! — сказал Малин. — Отличный специалист... Да вот, боюсь, уйдет, если не понравится у нас. Ты знаешь, как трудно с настоящими-то специалистами. Он пока поработает шофером, потом мы его оформим механиком. Машины знает! Все умеет. Не пьет. Где-то его, видно, жизнь прижала. Я особенно не лез к нему в душу. Всякое бывает. С квартирой не знаю как быть! Дом отстроим — ему квартиру в первую очередь. У вас дом большой, вы вдвоем с матерью, дочка еще до стола не доросла. Пустила бы его поквартировать на некоторое время? Никаких забот! Упаси бог! Был бы человеку угол, и люди хорошие возле... Родин его фамилия...

Саша даже рассмеялась. Для такой просьбы не нужно длинного вступления.

Вечерело. Над садами плыла сизая дымка. У крыльца дома маленькая Маша лепила из песка пироги. На них легла тень. Она подняла голову. Рядом стоял высокий светловолосый человек. В руке у него был небольшой чемодан.

Маша вежливо посмотрела на него и указала на дверь.

— Это вы дядя Родин? Мама вас ждет. Она дома.

— А ты меня пирогом угостишь? Я весь день ездил и не успел пообедать...

— Они у меня понарошку, — сказала виновато Маша. — Их не едят.

У дяди голубые глаза, как небо. Говорит смешные вещи, а совсем не смеется. Маша и сама была готова поверить, что пироги из песка можно есть.

Родин с серьезным видом поблагодарил девочку и прошел в дом.

— Здравствуйте! — сказал он. — Родин Григорий Иванович. Не успел порога переступить, а пирогов уже отведал. Дочка у вас мастерица. Глядите, какие вкусные пироги печет!

— Они совсем невкусные! — запротестовала Маша. — Мама делает вкусные! Она и сегодня пирог испекла...

Родин развел руками.

— Сразу все секреты на стол!

Родин пожал Саше руку. Твердое, уверенное пожатие.

— Заходите, мы вас ждали...

— Мне сказали, что вы ждете. Я не хочу ничем вас обременить. Я очень вас стесню? Я мог бы перебраться куда-нибудь и поскромнее. Это Иона Захарович так распорядился... Я простой человек: и в шалашах, и в стоге сена привык ночь коротать.

— Заходите! — сказала Саша.

Антонина Николаевна, мать Саши, накрыла стол и поставила чай. Родин не отказывался. Он принял приглашение к столу и нашел прекрасную форму, как поблагодарить за приглашение: похвалил заварку чая, выпил три стакана и съел большой кусок пирога.

— Вы бывали в Москве? — спросила гостя Антонина Николаевна.

— Я вообще много ездил, — ответил Родни. — В Москве был недавно. Сейчас там жарко и душно.

Антонина Николаевна попыталась завести разговор об искусстве. Она очень любит «Третьяковку». Ходит туда, по крайней мере, раза два в месяц. И если случится не побывать дольше, то чувствует себя как бы опустошенной.

Антонина Николаевна рассказывала Родину о «Третьяковке». Ее рассказ был поверхностным, ее восприятие картин — наивно, это были больше эмпирические впечатления, чем знание русского искусства. Родин дважды ее поправил, уточнив детали, опровергнув ее суждение. При этом он очень внимательно следил за ее реакцией и реакцией Саши.

Он заметил удивление Антонины Николаевны. Значит, он что-то сказал, что не соответствует его общественному положению, его предполагаемым знаниям: он все же простой шофер.

Но вместе с удивлением у Антонины Николаевны пришло и нечто другое. Изменился ее тон. Она стала осторожнее в своих высказываниях, появилась уважительность. Он приметил и засветившееся любопытство в глазах у Саши.

Сказал, что из всей «Третьяковки» ему больше всего нравится Андрей Рублев.

Антонина Николаевна тут же рассказала, что ее отец был сельским священником. У них в селе была небольшая церквушка. Она была украшена прекрасными иконами. Сломали церковь, а иконы выкинули или сожгли.

— Когда рушат храмы, кто же думает о деревяшках! — заметил Родин. — Революция.

Можно было бы втянуть эту старуху в более значительный разговор, но Родин помнил категорическое указание Шелинга — никогда и ни при каких обстоятельствах не заводить бесед критического характера. Только хвалить советские порядки, при любых условиях хвалить.

Встал из-за стола. Саша провела Родина в его комнату.

Щитовой стандартный дом. Широкие, светлые окна. Окно распахнуто. К подоконнику протянула свои ветви яблоня.

В перекличку щелкали в кустах соловьи. Медленно, как бы даже нехотя опускались сумерки. Саша зажгла свет.

— Живите, — сказала она Родину, — сколько надо... Мы вас беспокоить не будем. Это была моя комната. Я кое-что убрала, но книги, я думаю, вам не помешают. Если вам не нужен письменный стол, я его вынесу.

Родин признательно склонил голову. Такой поклон? Для Саши ее гость сделался сплошной загадкой.

Родин разделся и лег. Первый ночлег не на колесах, не в поезде, не на заячьем положении.

Страшные часы для разведчика — часы сна. Погружение в небытие, полная беспомощность. Но надо же спать. Даже заяц, когда его гоняют собаки, присаживается отдохнуть, вслушиваясь в их голоса. Но теперь-то можно немного ослабить напряжение, заснуть.

Запахи, забытые с детства.

И люди славные. Старушка как бы сошла со страниц книг, которые приходилось читать Родину о России. Саша — сдержанная молодая красивая женщина. У нее прямой и четкой линии нос, маленький рот и нежные губы. Краски ее лица смазал густой загар, чуть подгорели черные брови, сломанные посредине угольничком. В том мире, откуда приехал Родин, женщины ее возраста не носят кос. В Москве Родин тоже не видел женщин с косами. Две длинные косы сбегают на ее плечи. Что-то от иконописи в этой прическе. Что-то! Но именно так носила волосы и его мать. Родин вспомнил это, когда увидел Сашу на крыльце.

Сна не было. Родин встал и подошел к окну.

Светился звездами темный провал неба. Там, где черпала тьму своим объемным ковшом Большая Медведица, разбежались в разные стороны мигающие звездочки созвездия Гончих Псов. Какая-то из этих мигающих звездочек и его судьба? Небо России. Оно безмолвно смотрит на землю и на его жизнь... Жизнь?

Право, он мог бы быть доволен своей жизнью по тем, конечно, представлениям, которые воспитывались в школе. От разведчиков никогда не скрывали, что наступит час и им придется пересечь границу Советского Союза и начать нелегальную жизнь. Там учили, что самое трудное — это первые дни. Если заброска будет совершена мастерски, если заброшенный через границу сумеет уйти от наблюдения, то он может считать себя в безопасности.

Это, конечно, преувеличение. В безопасности, Родин теперь это видел, он никогда не сможет себя считать на этой земле. Ну и не надо. Не для спокойной жизни он себя готовил. В этой опасности есть своя романтика. Это даже интересно — вести борьбу один против многих. И мастерство, с которым он проделал свой первый круг, не могло не принести удовлетворения.

Он понравился хозяйкам, они были с ним откровенны, и у них не зародилось никаких подозрений.

Все хорошо... Все очень удачно складывается. И страха нет. А все же на сердце неспокойно... Что-то очень потускнела романтика. Не было ясно, от чего он должен освобождать Сашу и ее мать. От чего? Они нисколько не были похожи на несчастных и угнетенных.

Саша и Антонина Николаевна... К какому же они принадлежат классу? Кто же они такие? Чему, скажем, соответствует положение Саши в том мире, откуда прибыл Родин? Положение фермера? Пожалуй, нет. Фермером можно счесть директора совхоза. Саша Корсунская — квалифицированный сельскохозяйственный рабочий. Какими существующими порядками в стране может быть недовольна она?

Это все вопросы и вопросы... И нет пока на них никакого ответа, ибо те ответы, которые подсказывались в школе, Родин уже чувствовал, не отвечали действительности.

У них есть дом. Небольшой дом, но в какой-то мере этот дом отвечает и европейским стандартам. А много ли нужно на семью из трех человек? Три комнаты. Кухня. Веранда. При домике сад. Этот дом мог бы быть и больше. А зачем? Чего им здесь не хватает? Для жизни у них все есть...

Родии впервые задумался над тем, что такое потребности человека. Его заработок стои́т, конечно, вне сравнения с заработком этой семьи. Но и его профессия — необычная профессия, и все, что он имеет, призрачно и непрочно. А зачем же ему все, что он имеет? И на этот вопрос ответа не подберешь. Что-то в нем сломалось. Он это почувствовал, еще ни в чем себе не признаваясь...

Время шло, и все более странные мысли и чувства овладевали Родиным.

Саша приглянулась Родину, он поймал себя на том, что излишне часто думает о ней, что с нетерпением ждет окончания рабочего дня.

Ее облик не разрешал думать о ней вольно. Вокруг нее создавалась та самая запретная зона, о которой предупреждал его Шелинг. «Ищите легкости в отношениях», — говорил он своим подопечным. Здесь все сулило трудности. Ничего на минуту, все надолго, ничего на поверхности, все в глубину.

У Родина раскрывались в характере свойства, которых он за собой не подозревал. Он был всегда равнодушен к детям, он никогда не думал о них. Ему вдруг сделалась приятной Машенькина ласка, его радовало, что она ждала его возвращения с работы; в ее несвязном лепете он научился улавливать смысл.

Родин срезал две тонкие и гибкие орешины. Купил в сельмаге рыболовные лески. Сделал удочки. Это по просьбе Машеньки. Он никогда не занимался ужением рыбы. Что бы сказал Шелинг, увидев своего агента на берегу пруда в совхозном саду рядом с девочкой?

Он вживался в совершенно ему неизвестный и незнакомый мир. Незнакомый, но не чужой. По обрывкам, по пунктирным линиям память восстанавливала для него мир его родины. По запахам, по окраске закатов, по какой-то вдруг отчетливой картинке возвращалось забытое детство...

Саша рассказывала ему о своей жизни, о своем детстве в деревне, о своей тетке, о своих каждодневных заботах.

О! Он, конечно, мог в ответ ей рассказать множество интересных вещей. Но не рассказывал. Запретная зона. О себе он помалкивал, сводил разговор на общие темы.

У Родина были припасены на всякий случай легенды о его жизни. Мог выбрать любую, которая больше подходила бы к обстановке. Но он предпочитал с Сашей молчание. Он не мог ей лгать.

Шло время. Между ним и Сашей протягивались незримые, но ощутимые нити сближения. А тут подошло торжественное и вместе с тем грустное событие в совхозной жизни.

Иона Захарович Малин вышел на пенсию. В совхозном клубе состоялось торжественное заседание. Тридцать пять лет работы в совхозе. Речи. Подарки старику — охотничье ружье, чтобы было чем занять пенсионный досуг, рыболовные снасти, огромные кабинетные часы, чтобы не забывал о времени, и множество других вещей и вещиц.

После торжественной части Малин пригласил некоторых работников совхоза к себе домой на ужин.

Пригласил и Родина. Родин очень этому удивился. Какой же он друг директору совхоза? И работает без году неделя. Шофер! Совсем неровня такому крупному начальству. Но на вечере Родин обнаружил, что из рабочих не только он приглашен к Малину.

На вечере все было просто, никто не чувствовал себя стесненно, хотя собраны были самые разные люди. Присутствовал и секретарь райкома партии. Человек, который завтра в один день может стать, по понятиям Шелинга, генерал-губернатором области. Ничего в нем замкнутого, олигархического Родин не приметил. Он держался так же просто, как и другие. А когда зашла речь о хозяйстве района, говорил столь же критично, как говорила и Саша.

«Это что же, — подумал Родин, — против этого человека я должен поднять всех, кто сидит в этой комнате? А как же их поднять, когда он такой же, как и они? О какой «революции» мечтает Шелинг? Нет, что-то здесь не так. Не очень-то там знают здешнюю обстановку».

Но Родин не забывал ни на минуту, кто он и зачем здесь оказался. Он должен сообщить о своих наблюдениях Шелингу. Родин уже чувствовал, что, если он сообщит об увиденном, информация поломает расчеты тех, кто верит, что советское общество разрывают классовые противоречия. Верят? А может быть, те, кто посылал его, не верят в то, в чем его убеждали? Иначе он может счесть их просто невеждами...

После застолья начались танцы. Западные танцы. Записи на магнитофоне. И никто не чурался, никто не возражал против этих танцев. Никакого железного занавеса. С ума там посходили!

Родин танцевал с Сашей. Он, конечно, мог бы показать и твист и медисон. Мог показать, как танцуют эти танцы на Западе. Нельзя! Запретная зона!

Но Саша должна остаться довольной своим легким на ногу партнером.

Потом они возвращались вместе домой. Он вел ее под руку. Ветер шумел в листве яблонь. Тоскливо кричали ночные птицы. Какие, он не знал. Глаза привыкли к темноте, и Родин заглядывался на Сашин профиль. Как быстро стало родным ему ее лицо! И любимым. Он любил. А часто ли это бывает и есть ли в жизни что-либо выше этого чувства? Он должен отказаться от этого чувства. Должен!

Но чувства не подчинялись разуму. И Родин сам не мог бы себе объяснить, почему он, почувствовав в пальцах тепло Сашиной руки, вдруг тихо сказал:

— Саша, я люблю вас!

Иной формы объяснения он не знал. Так говорили герои Тургенева, Толстого. И именно «вас». Откуда же было Родину знать, что именно это слово больше всего и поразило Сашу. И скромность.

Саша остановилась.

— Это правда? — спросила она настороженно.

Спазмы сдавили Родину горло. Говорить он был не в силах. Он кивнул головой. Она сжала его руку.

Они шли молча. Что-то несвязное вышло из его дальнейших слов. Он говорил, что любит ее, любит вопреки всему, будет любить, что бы ни случилось. Она должна верить, что полюбил он ее через пространства и расстояния, их разделяющие.

Она не задавала вопросов. Если он о чем-то умалчивает, — значит, так надо, значит, не настал час. Родин чувствовал, что и без его легенд у нее создается о нем своя легенда... Своя... Какая? Очень далекая от правды...