Много ли прошло времени с той встречи, когда я видел его. Немного. Но меня встретил другой человек. Он осунулся и как-то сразу и стремительно постарел, приопустились его плечи, угас взгляд светлых глаз. Встретил он меня в общем-то довольно сухо. Провел опять в свой кабинет.

Он предложил мне сесть в кресло, подвинул его, сам сел за стол напротив.

— Вот, кстати, — сказал я, указывая глазами на портрет, — после нашей встречи, Василий Михайлович, мне довелось познакомиться с этой молодой женщиной, с Гертрудой фон Ламердинг. Я беседовал с ней и довольно долго... У меня к вам вопрос, Василий Михайлович! Гертруда фон Ламердинг задержана органами безопасности Германской Демократической Республики. Наши коллеги разбираются в ее деятельности. Что бы вы могли сказать о ней, как бы вы могли охарактеризовать ее? Что это за человек? Для наших коллег это очень важно...

— Вас, наверное, интересует вопрос, откуда у меня фотография Гертруды Ламердинг, вопрос о моих с ней отношениях?

Чарустин поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

— Я должен быть правдив... Может быть, я сам себе могу повредить своей правдой. Иногда говорят: не то правда, что действительно правда, а то правда, что хотят считать правдой. У меня сложилось впечатление, что Гертруда Ламердинг порядочный человек, но убеждений, совершенно противоположных нашим. Убеждений неосновательных, скорее, наносных. Результат воспитания, формирования в определенной среде... Она пыталась со мной спорить и нападала на мои взгляды довольно горячо. Но когда пропадал запал, пропадала горячность и мы начинали спокойно и не торопясь просматривать ее убеждения, они рассыпались, а когда они рассыпались, она отступала. На это у нее доставало объективности...

— Она это приписывала вашему умению полемизировать... — заметил я.

— Она это преувеличивает. Просто ей, видимо, не случалось встречаться с людьми, умеющими отстаивать свои убеждения. Примешивалось к этому и еще одно обстоятельство. Мне трудно об этом судить... еще труднее говорить...

— Она вас любит! Она сказала нам об этом... Она даже готова приехать сюда, к вам, конечно!

— Да, это так! Но я ее не полюбил...

— Вам что-нибудь было известно о ее связях с разведкой?

— Нет! Но у меня были все основания предполагать, что на первых порах она не сама по себе ко мне потянулась. Потом это переменилось, и она в решающий момент выступила против тех, кто ею пытался руководить. Но это все область предположений! Я об этом мог судить лишь по грубости того господина, который явился ко мне. Я, несомненно, сообщил бы об этом вашим товарищам, если бы придал какое-то значение этой попытке. Все было грубо и примитивно. Шум поднимать мне не хотелось. Гертруда мне сказала, что если по этому поводу разразится скандал, ей не жить... Я был обезоружен... Если бы мне пришлось еще раз ехать туда же, я, конечно, отказался бы и объяснил вашим товарищам причину отказа.

— Этот господин, который пытался вас шантажировать, арестован. Он занимался довольно активно такого рода делами.

Чарустин вдруг улыбнулся, и как бы тяжесть свалилась с его плеч, они даже чуть распрямились.

— Молодцы товарищи из органов безопасности ГДР! Это подлый человек! Я готов дать свои свидетельские показания...

— Не нужно! — ответил я. — Он полностью изобличен в своих преступлениях! Над ним состоится суд. Гертруда заслуживает снисхождения. Ее брат, лишь начав в чем-то там разбираться, чтобы выручить сестру, стал жертвой автомобильной катастрофы. На его машину наскочил тяжелый грузовик...

Чарустин взглянул на портрет. Задумался.

— Мне жалко ее, — произнес он тихо. — Но жалость — это еще не любовь!