Наступил подходящий момент для очной ставки Фишера и Гертруды.

Первым ввели Фишера. Он вошел чуть сгорбившись, всем своим видом показывая угнетенность, подавленность, даже и раскаяние.

Когда к нему обращался мой коллега, Фишер буквально вытягивался навстречу каждому его слову, приопуская покорно голову. Смотрите, какой я хороший, я готов говорить все, что вам угодно.

— Мне хотелось бы, — начал я, — господин Фишер, уточнить некоторые детали ваших показаний.

Фишер вытянулся в мою сторону.

— Слушаю вас, господин следователь!

— Господин Фишер! Правильно ли мы вас поняли? Вы изъявили готовность говорить вполне откровенно.

— Конечно, конечно, господин следователь! Полная откровенность. Полное признание. Никаких тайн от следствия. Я надеюсь, что полное признание смягчит мою вину. И что же у меня за вина? Сегодняшние мои действия? Прошлое? Прошлому уже более двадцати лет! За давностью смягчается преступление. Я действовал лишь по приказу...

— Господин Фишер, — перебил я его. — До меня дошли слухи: здесь, на новой работе, вы имели неприятности. Вами были недовольны ваши хозяева из федеральной разведки.

— Мной? Недовольны?.. А бывают ли эти господа чем-нибудь довольны?

— А опыт разве не нужен? Но в чем-то у вас получился срыв. В чем?

Ничего не прочтешь в его глазах, но он явно старается угадать, сообразить, откуда у нас такие сведения. И что мы еще знаем? Чего мы от него хотим?

— Я умею служить, — сказал он медленно. — Я службист, господин следователь, и горжусь этим. Я был всегда на хорошем счету у начальства. Если бы вы вдруг пожелали взять меня на службу, вы убедились бы в моей исполнительности. Я не понимаю, о каких неприятностях вы говорите? Скажите мне, господин следователь, прямо, что вы от меня хотите?

— Мы вас предупреждали, что нам нужна правда. Только правда! Вы нигде в своих показаниях не лгали?

— Вам надо, чтобы я изменил свои показания? Пожалуйста! Я откажусь, если это вам нужно...

Я поинтересовался, где мы могли бы найти доказательства вербовки Чарустина, кинофильм, о котором он рассказывал, и прочее.

— А разве мои показания не убеждают вас в этом?

Фишер сказал это даже с некоторой издевкой.

— Вы понимаете, господин следователь, что такие вещи не являются личной собственностью. Обратитесь к господину Шварцу. Вам известен его адрес. Возможно, он передаст вам этот документ.

— А почему бы и нет? — ответил я. — Может быть, мы и обратимся с такой просьбой.

— Попросите! — откликнулся Фишер.

Я помедлил и назвал имя.

— Мы обратились к Гертруде Ламердинг.

Фишер откинулся на спинку стула. Опустил глаза. Я молчал, молчал и мой коллега. Ждали, что скажет Фишер. Он это понял и тоже молчал. Молчание затягивалось.

Если бы он был уверен, что его показания не разойдутся с показаниями Гертруды, зачем бы ему сейчас так упорно молчать. Он ждал, что мы ему еще скажем.

Я прервал молчание.

— Господин Фишер, мы вам сейчас предоставим возможность изложить свои показания, касающиеся Гертруды Ламердинг, в ее присутствии.

— Я вас еще раз спрашиваю, господин следователь, какие вам нужны показания?

— Нужна правда и только правда!

— Это формула для всех судов! И ни один суд не искал правды. Правда лишь то, что хотят считать правдой! Что вы, господин следователь, считаете правдой?

— Действительно ли вы засняли кинофильм, о котором говорили нам?

— Как вам нужно?

— Вы показывали правду или нет? Вот что нас интересует...

— Правду... — процедил Фишер.

Мой коллега снял трубку и попросил привести Гертруду Ламердинг.

— Она арестована? — вырвалось у Фишера.

— Вы ее сейчас увидите! — ответил мой коллега.

Мне показалось, что Фишер что-то хотел еще добавить, но сдержался.

Ожидание длилось довольно долго, во всяком случае вполне достаточно, чтобы Фишер успел обдумать сложившуюся обстановку.

Наконец послышались шаги за дверью, и в кабинет вошла Гертруда.

Фишера словно ударило электрическим током. Гертруда поздоровалась, а он вдруг крикнул:

— Как же ты сюда попала, как они тебя сюда заманили?

Гертруда окинула его холодным взглядом и отвернулась.

— Я слушаю вас, — обратилась она к нам. — Это, вероятно, очная ставка?

— Вы угадали, — ответил мой коллега.

— Я готова дать все показания, которые требуются.

Бледное землистое лицо Фишера не могло изменить окраски, но при этих словах он осунулся, сник и сгорбился. Та вспышка энергии, которая подбросила его, когда вошла Гертруда, погасла.

Несколько оправившись от волнения, Фишер ровным, спокойным, монотонным голосом начал рассказывать. Он полностью повторил свои прежние показания.

И вот он, главный вопрос, ради которого и устроена очная ставка.

— Расскажите, Фишер, в присутствии Гертруды Ламердинг, каким образом вы засняли фильм... кадры, которые могли скомпрометировать инженера Чарустина и Гертруду Ламердинг?

— Я дал задание Гертруде Ламердинг соблазнить инженера Чарустина. Фотографирование велось...

Он замолк.

— Как велось? — воскликнула Гертруда. — Как велось? Вы расскажите, кто делал фотомонтаж, где вы взяли всю ту порнографию, которая вами была предъявлена Чарустину?

Кто из них говорит правду? Или может быть вся эта сцена искусно разыграна Гертрудой, чтобы спасти действительно завербованного агента, как это следовало из показаний Фишера? Если считать и ее раскаяние неискренним, если считать, что она агент федеральной разведки и все сказанное ею о ее чувствах к Чарустину — сентиментальная выдумка, то и тут есть логика... Ну хотя бы в том, что она по служебной своей обязанности должна была бы спасти Чарустина любой ценой.

А к чему же могла бы привести попытка Гертруды спасти в лице Чарустина действительного агента? Ни к чему. Она видела, она теперь знала, что мы имели прямые на него показания. Как агент, он с этой минуты все равно уже терял всякую ценность.

Нет! Гертруда говорит правду. А Фишер поставил простейшую задачу. Как это раньше не пришло в голову мне и моим коллегам, что это еще одна попытка оговорить, оклеветать советского человека?

Почему же он вспомнил именно Чарустина? И это объяснимо. Из-за него рухнула карьера. Месть за провал!

Он вдруг поднял глаза на Гертруду и бросил ей:

— Вы, кажется, упрекнули меня, что я палач! Да, я палач! Я приводил приговор в исполнение, а выносились приговоры вашим отцом, Гертруда... Но не Ламердинг! Вы считаете вашим отцом Эриха фон Ламердинга? Он убит в Сталинграде. Ваш отец — жив, хотя вы и ваша семья его второй раз умудрились похоронить.

Фишер обернулся к моему коллеге.

— Пишите в протокол. Я молчал... Теперь расскажу еще об одном псевдониме.

Двумя днями позже в одной из вечерних газет, издающихся в ФРГ, сообщалось, что утром погиб в автомобильной катастрофе преуспевающий коммерсант Пауль фон Ламердинг, сын бывшего генерала Эриха Ламердинга, участника Восточного похода.

Автомобиль Пауля фон Ламердинга марки «Мерседес-300» следовал в Гамбург. На окраине города в него врезался на полной скорости тяжелый грузовик. Пауль фон Ламердинг погиб на месте, шофера грузовика не нашли. Он выскочил из кабины и скрылся.

Далее шло сенсационное повествование о семье Ламердинга, удивительно схожее с тем, что нам рассказал Фишер во время очной ставки с Гертрудой.