Даже ехать с ней в одной машине — одуреть. Я реагирую, как бык на красную тряпку на все, что делает эта девочка. Ее запах, ее голос, ее дыхание, то, как она ресницами взмахивает, когда моргает, как рукой волосы свои поправляет.
Отец всегда учил меня, что успешный мужчина обязан контролировать эмоции в отношении женщин. Они — только часть нашей жизни, созданная для ее комфорта и удовольствия. Именно поэтому женщина не может быть одной.
На худой конец, если ты можешь себе позволить иметь много одежды, машин, разнообразить свою кухню и места, где отдыхаешь, почему та, кто составляет огромный спектр твоих эмоций, должна быть одной?
«Любовь к жене — это про стабильность, род и детей. Даже если в груди не екает, не беда. Спи столько, сколько нужно, чтобы она была беременной и рожала тебе наследников, а за пределами этого круга наслаждайся»...
Я много видел слез матери из — за отца. И да, я, как положено хорошему сыну, обижался на него, а с годами, когда стал понимать большее, предъявлял.
Он всегда смеялся и трепал меня по голове, когда я сваливал на него претензии.
«Это норма нашей жизни, сынок. Все так живут, и ни религия тут ни при чем, ни нация. Твоя мать просто такого характера. Она все равно нашла, чем бы быть недовольной, в чем питать свое несчастье по жизни. А эти женщины — это просто очередная пара красивых ботинок, которая тебя радует»...
Потом появилась «не очередная».
О том, что новая русская женщина — это не просто единоразовая акция отца, стало понятно, когда он притащил ее в дом к бабушке. А еще потому, что в отличие от предыдущих его развлечений она была старше и с кучей проблем, который отец не боялся взваливать на себя. А еще у нее был прицеп — и это его тоже не смущало,
Если раньше мать просто страдала и заламывала руки, то теперь ее горе и недовольство жизнью приобрели какой — то всеобъемлющий, отражающий на всех домочадцах характер. Отец не желал вариться в этом тотальном горе и недовольстве, повисшем мрачной тенью на нашем доме, появлялся все реже, уходил все чаще и все сильнее раздраженным. Я бесился. Винил во всем его похоть и глупость.
Мать есть мать. Женщин может быть много, а она одна. И каким бы ни пытались воздвигать кавказские мужчины барьеры между собой и матерью, она все равно будет значить для него полмира...
Каждая ее слеза — удар ножа по моему сердцу. Каждая обида — хук под дых...
Я смотрел на то, как она увядает, скукоживается, почти не живет — и хотел убить их всех — тех, кто причиняет столько боли ей своим счастьем...
- Что я могу для тебя сделать, ма? Как заставить улыбаться снова? — просил очередной букет цветов, но она даже не смотрела на него.
Переводила на меня свои глаза. Пустые, безжизненные, наполненные такой тяжестью горя и тоски, что меня выворачивало от боли.
- Обещай мне, сынок, обещай, что эти русские женщины не заберут у тебя и меня... Они все ведьмы... Они все сводят наших мужчин с ума....
Забирают наши силы, ум, молодость...
Потом я узнаю, что не только по отцу она так страдала. Много лет назад моя мать должна была стать женой другого мужчины, но он выбрал любовь, выбрал блондинку с длинными волосами. Хрупкую, дерзкую, живую...
Соблазнительную в своей непосредственность и наивной упертости...
Такую, как Наташа...
Я бы хотел ее ненавидеть. Хотел презирать, не замечать, не думать о
ней...
Хотел бы, чтобы ее не было вообще, чтобы моя ненависть к ее матери закончились на этой падшей женщине, вероломно вторгшейся в нашу семью, но…
Наташа взрослела. Взрослела на моих глазах, которые не хотели смотреть, но смотрели, ведь к ней тянуло, как магнитом.
Я ненавидел себя за то, что схожу с ума по девчонке, которая мне даром не нужна, нутро которой я презираю, которая плоть от плоти той, кто так низко пал в моих глазах.
Но ничего не получалось. Я ревновал. К одной только мысли, что к ней прикоснется другой, что свою редкую улыбку она подарит другому, что будет eго...
Я даже к отцу ее ревновал. А вдруг он увидит, как выросла Наташа и переключится на нее...
Я понятия не имел, как ужиться с этими мыслями, как преодолеть собственное я, как не встретить в глазах матери новой волны боли и отвращения...
Но когда понял, что Наташа может выпорхнуть из клетки, начать жить своей жизнью, уехать из республики, где мои возможности безграничны, меня охватила настоящая паника.
Я не смогу отпустить эту девочку. В равной степени из — за ненависти и...
Вот этому второму «и» долго не находилось определения. Я узнавал ее, ломал, даже вовлек ее мать в свои планы, сыграв на ее корысти, а потом — слом системы.
Наташа предстала передо мной совсем другой, чем рисовал мой обиженный мозг.
Упертая, да. Строптивая и резкая... И в то же время, такая невинная, такая наивная, добрая, ранимая...
Мне хотелось пожалеть ее. Хотелось оберегать, хотелось делать что — то такое, что заставляло бы ее улыбаться.
Это было даже не про желание, которое рядом с ней вибрировало в диком ритме барабанов. Это было про нечто человеческое и глубокое.
То, что смогла разглядеть моя бабушка, но сам я боялся посмотреть То, что в равной степени пугало и притягивало.
Я хотел говорить с Наташей, просто проводить с ней время, просто делить какую — то общую деятельность.
И самым странным во всем этом было то, что эти желания незримо отодвигали меня от Арювзат, общение и тем более брак с которой в перспективе ранее мне не казались такими отталкивающими.
Она перестала быть мне интересной при всех своих стараниях. Даже немного. Это бесило. Это делало каким — то проигравшим, убогим, рассыпавшимся под каблуком хрупкой белокурой пигалицы...
Я бесился от этого, а сам... Снова и снова думал о ней и придумывал способы сблизиться.
И вот, вместо того, чтобы отпраздновать главный праздник республики в кругу друзей и близких, я еду с ней в горы, реализовывать какой — то нелепый проект, который мои подчиненные прекрасно бы сделали и без меня. Но нет.
Я в полном восторге, что всем рулит она, что она заинтересована, взбудоражена, хочет помочь. Мне...
И потому я накануне впервые спускаюсь на цоколь своего здания и, как лошара, участвую со всеми в сборе этих корзин с продовольствием. И потому сам тащусь за тридевять земель... И потому охреневаю от того, как ей идет платок и вот такая закрытая скромная одежда...
Я хочу раздеть ее... Хочу стащить с головы эту тряпку, жадно зарыться в ее волосы, оттянуть их, впиться в губы, чтобы дыхание перехватило. И потом снова и снова слизывать с губ ее стоны, но...
Еще я хочу идиотом стоять рядом, робко и случайно, невзначай сталкиваясь с ней локтями поверх одежды, хочу исподтишка ловить ее взгляды, хочу этой нежности и кротости в наших отношениях, в которых так много волшебного...
Я хочу дикой страсти с Наташей как с женщиной, которую я хочу низменно, как свою любовницу. И я хочу нежного и высокого с Наташей, которую я хочу возвышенно, как свою женщину... И что мне с этим делать?!