Пошёл отставной солдат Тарабанов по́ свету странствовать. Шёл он неделю, и другую, и третью, шёл целый год и зашёл за тридевять земель — сам не знает куда. В какую сторону ни повернётся, кроме неба и деревьев ничего не видать. Чаща дремучая. И ни людей, ни зверей, всё как вымерло.

Долго ли, коротко ли — выбрался он наконец на открытую поляну. А на той поляне дворец стоит. Смотрит Тарабанов на дворец и диву даётся: этакого богатства ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать.

Обошёл Тарабанов кругом дворца — сторожей нет, а войти нельзя. Нигде ни ворот, ни подъезда, ниоткудова хода нет.

Ну, солдат на то и солдат, чтобы пройти там, где хода нет.

Огляделся Тарабанов — видит, длинная жердь валяется. Поднял он её, приставил к балкону.

«Держись, брат Тарабанов, — сам себе говорит. — Где наша не пропадала!»

Напустил на себя смелость и полез по той жерди. Влез на балкон, растворил стеклянные двери и пошёл по всем покоям. Осторожно так идёт, с оглядкой. Только ни к чему это: везде пусто, тихо, нигде ни живой души.

Обошёл Тарабанов таким манером весь дворец, толкнул последнюю дверь, а там! — посреди залы круглый стол стоит, на столе двенадцать блюд с разными кушаньями и двенадцать графинов с разными напитками. Тут, хочешь не хочешь, ноги сами к столу идут. Взял Тарабанов с каждого блюда по кусочку, отпил из каждого графина по глоточку, выпил и закусил. А потом залез на печку, ранец под голову и прилёг отдохнуть. Да не успел задремать, слышит — распахнулось окно, словно от ветра, и влетели одна за другой двенадцать лебёдушек. Ударились они об пол и стали красными девицами — одна другой лучше. Крылышки свои возле печки сложили, уселись за стол кружочком и начали угощаться — каждая со своего блюда, каждая из своего графина.

И вдруг одна говорит:

— Послушайте, сестрицы, у нас что-то неладно. Кажись, вина отпиты и кушанья по́чаты. Не иначе как был кто-то здесь.

— Полно тебе, сестрица, — говорят другие. — Завсегда тебе что-то кажется. Больше всех ты знаешь.

А солдат заприметил, куда они крылышки сложили, высунулся тихонько и взял пару крылышек — той самой девицы, что была всех догадливей. Взял и спрятал. Поели-попили красавицы, побежали к печке — и ну разбирать свои крылышки. Все разобрали, только для одной крылышек не хватило.

Мечется она, во все углы заглядывает.

— Ах, сестрицы, — говорит, — моих крылышек нет. Помогите мне крылышки найти.

А сёстры в ответ:

— Ты же у нас самая хитрая. То знаешь, чего никто не знает. Вот и ищи сама свои крылышки.

Ударились они об пол, обернулись белыми лебёдушками и улетели в окно. Одиннадцать улетели, а двенадцатая осталась. Не улететь ей.

Плачет, вздыхает бедная:

— Где же мои крылышки?

Тут солдат вылез из-за печки и говорит:

— А вот они, у меня. Только, хоть проси, хоть плачь, — ни за что не отдам тебе твои крылышки.

— Да как же я полечу без них?

— А зачем тебе улетать? Выходи за меня замуж. Ты, говорят, хитра, да и я не прост, вот и станем жить вместе.

Ну, она видит, что деваться некуда, и согласилась.

Повела она его в подвалы глубокие, открыла сундук, железом окованный, и говорит:

— Бери золота, сколько снесть можешь, чтобы было нам чем жить — не прожить, хозяйство водить.

Солдат насыпал полные карманы золота, потом повыкидывал из ранца всё своё имущество солдатское и набил золотом ранец доверху. Взвалил на спину, и пошли они вдвоём в путь-дорогу.

Долго ли, коротко ли — пришли в столичный город, подыскали себе квартиру и расположились на житьё.

Живут-поживают, забот не знают.

В один день говорит солдату жена:

— Вот что, Тарабанов, деньги у нас что вода текут, а назад не возвращаются. На тебе сто рублей, иди на базар и купи — как есть на всю сотню — разного шёлку. Буду ковры плесть.

Пошёл Тарабанов. Накупил шёлку на все сто рублей. На все — да без гривенника. Гривенник себе на табачок припрятал.

Приходит домой, отдаёт покупку жене.

Она спрашивает:

— На все сто принёс?

— На все, — говорит Тарабанов.

А жена ему:

— Ан, нет. На все, да без гривенника.

«Ишь какая, — думает Тарабанов, — всю подноготную знает. Недаром сёстры про её хитрость говорили».

— На первый раз прощаю тебя, — жена говорит, — а в другой раз не ошибись.

И села ковры ткать. Вышила три распрекрасных ковра и послала мужа продавать.

Только вынес он ковры на базар, как один богатый купец все три ковра разом сторговал и за каждый ковёр по три тысячи выложил. Солдат доволен, и купец рад.

У купца-то своя корысть была.

Дождался он большого праздника и понёс те ковры царю в подарок. «За такой подарок, — думает, — не обойдёт меня царь своей милостью».

Царь как взглянул на те ковры, так и ахнул:

— Да какие же это руки работали!

— А это, — говорит купец, — простая солдатская жена вышивала.

— Быть не может! — говорит царь. — Где живёт? Я сам к ней поеду.

И на другой же день отправился новую работу ей заказывать.

Приехал, увидел красавицу да так и остолбенел. Про заказы и думать забыл. Одно у него на уме: как бы от солдата избавиться, а его красавицу в жёны себе взять.

Вернулся во дворец и сразу призывает к себе любимого генерала.

— Ты, — говорит, — военному искусству обучен, выдумай, как извести солдата. Выдумаешь — награжу тебя и чинами, и орденами, и золотой казной. Не выдумаешь — в солдаты разжалую.

— Ваше величество! Да тут и думать нечего! — говорит генерал. — Задайте ему трудную работу: пусть достанет вам Сауру-слугу. Давеча на базаре про этого Сауру разные байки-сказки рассказывали. Уж такой он слуга, этот Саура, — лучше не выдумаешь. Что ни прикажешь, всё вмиг сделает. И будто в кармане поместиться может. А живёт на краю света. Одно слово — сказка! Пусть-ка ваш солдат за этой сказкой по свету побегает. А всё равно вернётся без Сауры. Вот мы с него голову и снимем.

— Это ты хорошо придумал, — говорит царь.

И приказал послать за солдатом.

Привели его во дворец.

Царь говорит:

— Неразумная ты голова, Тарабанов. Что же ты по базарам ходишь да хвастаешь, что Сауру-слугу достать для тебя плёвое дело? Что же наперёд ко мне не пришёл? От своего царя этакое утаил? У меня ведь двери ни от кого не заперты.

Тарабанов слушает и глазами хлопает, понять не может, про какого-такого Сауру речь идёт.

— Ваше величество, — говорит, — мне такой похвальбы и на ум не всходило. Я и слыхом не слыхал про этого Сауру.

— Ну, ну, брат Тарабанов, — говорит царь. — Не моги запираться! Ступай на край света и добудь мне Сауру-слугу. Не добудешь — злой смертью казню.

А генерал уже командует:

— Левое плечо вперёд! Шагом марш!

Вернулся солдат к жене и рассказал про своё горе.

— Это горе — не горе! — говорит жена.

Сняла она со своей руки колечко и ему даёт.

— На, — говорит, — возьми. Бросишь его перед собой и, куда оно покатится, туда и ступай — ничего не бойся.

Наставила его на ум на разум и отпустила в дорогу.

Катится колечко, катится, не день и не два, — край света не ближний свет, — а за колечком солдат идёт.

Докатилось колечко до избушки, вспрыгнуло на крыльцо. И солдат за ним. Колечко в дверь — и солдат в дверь. Колечко под печку — и солдат туда же. Сидит дожидается, что будет.

Вдруг стукнула дверь и входит в избушку старичок — сам с ноготь, борода с локоть. Сел за стол да как закричит:

— Эй, Саура! Покорми меня!

И только сказал, в ту же минуту перед ним стоит бык печёный, в боку нож точёный, рядом чеснок толчёный и сорокова́я^[1] бочка пива тут же.

А самого Сауры — не видать.

Старичок — сам с ноготь, борода с локоть — взялся за нож точёный, начал мясо порезывать, в чеснок помакивать, покушивать да похваливать. Обработал быка до последней косточки, выпил целую бочку пива, бородой утёрся и говорит:

— Спасибо, Саура, хорошее твоё кушанье, только маловато. Через три года опять к тебе буду. Жди!

Попрощался и ушёл.

Тут солдат вылез из-под печки.

«Дай, — думает, — и я позову этого Сауру».

Принял бравый вид и тоже — как крикнет:

— Эй, Саура! Иди сюда!

— А я здесь, служивый! — откликнулся голос.

А самого Сауры не видать.

— Не покормишь ли, брат, и меня? — спрашивает солдат.

— Отчего же не покормить? Покормлю, — говорит Саура. — Садись за стол.

И тотчас подал ему жареного быка и сорокову́ю бочку пива.

— Что ты, Саура, — говорит солдат, — мне этого и в год не съесть, не выпить.

— А я тебе помогу!

— Сделай одолжение!

Поели они. Каждый свою меру съел и выпил.

— Слушай, Саура, — говорит солдат, — не пойдёшь ли ко мне служить?

— Да коли возьмёшь, — я с радостью. Надоел мне мой старик. Такой обжора, никак его досыта не употчуешь.

— Ну, значит, по рукам, — говорит солдат. — Полезай в карман.

— А я, сударь, давно уже там!

Вышел Тарабанов из избушки, бросил под ноги колечко, и покатилось оно в обратный путь.

Долго ли, коротко ли — пришёл солдат домой. Отдохнул малость с дороги — и к царю.

— Ты что же один явился? А? — говорит царь, а сам рад-радёшенек. — Я за чем тебя посылал? Где Саура-слуга?

— А я здесь, царь-батюшка, — откликнулся Саура.

Царя так и передёрнуло.

— Да где здесь?

— А у тебя в кармане. Может, прикажешь что? Поесть или выпить?

— Когда захочу, тогда и прикажу, — говорит царь. — Сиди да помалкивай.

А солдату только рукой махнул: ступай, мол, прочь.

Потом позвал своего генерала.

— Слыхал? — сурово так спрашивает. — Видал? Вот ты говорил, и думать тут нечего. А думать есть о чём. Говорил, сказки это и байки. А солдат и сам пришёл, и Сауру привёл. Что теперь делать прикажешь? Как от солдата избавиться?

Генерал только в затылке чешет. А потом говорит:

— Ваше величество, для этого солдата можно найти службу потруднее. Прикажите ему на тот свет пойти, проведать вашего покойного батюшку. Уж тут-то — дело верное — ему не вывернуться.

Понравилось это царю. Послал он за Тарабановым курьера.

— Чтобы сей же миг ко мне явился!

Поскакал курьер.

— Эй, служба, одевайся, царь тебя требует!

Тарабанов шинель почистил, пуговицы надраил — и во дворец.

Пришёл, а царь сидит — брови нахмурил, глаза злющие. И генерал тут же.

Спрашивает царь:

— Ты что же, Тарабанов, службу солдатскую не знаешь?

— Виноват, ваше величество!

— Виноват, виноват… Мне из твоей вины шубу не шить. А в чём виноват, знаешь?

— Виноват, ваше величество! А в чём виноват, не имею чести знать.

— А вот я знаю, — царь говорит. — Ты что же но базарам и площадям ходишь, по всем сторонам хвастаешь, что можешь на тот свет сходить, моего покойного батюшку повидать, а мне — ни гу-гу? Почему мне не доложишься? Царь я тебе или не царь?

— Помилуйте, ваше величество, — говорит Тарабанов, такой похвальбы мне и в голову не всходило, чтобы на тот свет дойтить. Окромя смерти, иной дороги туда не знаю, не ведаю.

— Ты эту песенку оставь, — говорит царь. — Про Сауру-слугу тот же разговор был. А ведь нашёл, а ведь достал! Так что вот тебе мой приказ: отправляйся на тот свет, узнай, как мой покойный батюшка живёт-поживает, не нужно ли ему чего, и мне доложи. А не выполнишь приказа — прощайся с жизнью. Да запомни: я шутить не люблю.

Воротился Тарабанов домой темнее тучи. И живой ещё, а с жизнью уже прощается.

Спрашивает его жена:

— Что приуныл, любезный друг? Открой мне правду.

Он и рассказал ей всё по порядку.

— Не печалься, — говорит жена. — Ложись-ка спать, утро вечера мудренее.

На другой день поутру, только проснулся солдат, жена ему говорит:

— Ступай к царю и проси себе в попутчики того самого генерала, что царя на тебя науща́ет.

Пошёл Тарабанов. Просит царя:

— Ваше величество, дайте мне генерала вашего в попутчики. Пусть он свидетелем будет, что я на том свете побывал и родителя вашего повидал. Пусть своими глазами увидит, что без обмана всё было.

— Это ты хорошо придумал, — говорит царь. — Ступай домой, собирайся. Я его пришлю к тебе.

Тарабанов домой зашагал.

А царь генерала своего любимого к себе потребовал и говорит ему:

— Отправляйся, — говорит, — и ты с солдатом. А то ему одному поверить нельзя. За ним глаз да глаз нужен.

Генерал струхнул малость, да делать нечего: царского слова не ослушаешься. Приказал он заложить четвернёй дорожную коляску и отправился на квартиру к солдату.

Вошёл в дом и спрашивает:

— Ну, готов, что ли? Собрался?

— Так точно, готов, ваше превосходительство. Только ещё не собрался. Да солдатские сборы быстрые.

Набил Тарабанов полный ранец сухарей, налил воды в манерку, попрощался с женой, взял у неё колечко и говорит:

— Теперь и в путь-дорогу можно!

Вышли они во двор, а у крыльца коляска стоит.

— Это кому ж? — Тарабанов спрашивает.

— Как кому? Нам с тобой, — говорит генерал.

— Э, нет, ваше превосходительство, — говорит солдат. — Коляски нам не потребуется. На тот свет пешком ходят. Засмеют нас на том свете с коляской.

Бросил он под ноги колечко, колечко катится, а за кольцом солдат идёт, а за солдатом генерал тащится.

Путь далёкий, захочется солдату есть — достанет он сухарик из ранца, помочит в воде и кушает. А попутчик его только смотрит да зубами пощёлкивает. Коли даст ему солдат сухарик — ладно, а не даст — так идти приходится.

Близко ли, далёко ли, скоро ли, коротко ли — докатилось колечко до глубокого-преглубокого оврага и вниз покатилось, да быстро так! Солдат за ним где бегом, где вприпрыжку, а за солдатом генерал трусцой бежит, еле поспевает.

Докатилось колечко до самого дна оврага и остановилось.

Всё, значит. На тот свет приехали.

Солдат с генералом прямо на землю плюхнулись — дух перевести.

Не успели отдышаться, глядь — мимо них на старичке почтенном два чёрта дрова везут. Воз большущий, такой и лошадь не сдвинет. А они, черти, ещё подгоняют возчика дубинками — один с правого боку, другой с левого.

— Но-но! — покрикивают. — Шевелись живее!

Солдат смотрит — глазам не верит.

— Ваше превосходительство, — говорит генералу, — да никак это старый царь?

— Он самый, — говорит генерал.

Тут солдат вскочил и кричит чертям:

— Эй, господа нечистые, постойте! Подождите!

Черти подняли рогатые головы и спрашивают:

— Чего тебе?

— Ослобоните мне этого покойника хоть на малое время. Разговор у меня к нему есть.

— Ишь что выдумал! Есть когда время разговоры разговаривать. Пока ты с ним будешь тары-бары разводить, у нас в пекле, пожалуй, огонь погаснет. Может, прикажешь самим дрова возить?

— Да зачем самим? — говорит солдат. — Вот возьмите у меня свежего человека на смену. — И на генерала показывает.

Черти мигом отпрягли старого царя, на его место заложили в телегу генерала и давай его с двух сторон нажаривать. Тот гнётся, а везёт.

А покойный царь рад передохнуть. Присел на пенёчек и спрашивает солдата:

— Ну, говори, — зачем пожаловал? Что у вас там стряслось?

— Да ничего такого особого, — говорит Тарабанов. — Наш царь, а ваш сынок, приказал поклон вам передать да разузнать про ваше житьё-бытьё.

— Эх, братец, — говорит покойный царь. — Плохое мое житьё. Сам видел. Замучили меня черти, до костей спину и бока простегали. Ты передай сынку моему, чтобы потише он был, чтобы не обижал простой народ, не то будут на нём черти дрова в пекло возить, как на мне возят.

Только успели они разговор покончить, как черти назад едут.

Генерал в упряжке едва держится.

А черти кричат:

— Эй, служивый, дай нам на этой свежей лошадке ещё разок съездить!

Генерал так и взмолился:

— Смилуйся, Тарабанов, освободи, пока жив.

Ну, солдат и смилостивился.

— Нам задерживаться нельзя, — говорит. — Обойдётесь своими работничками.

Забрал он у чертей генерала, и отправились они в обратный путь. Впереди колечко катится, за колечком солдат идёт, за солдатом генерал ковыляет.

Выбрались с того света на наш свет — и прямо во дворец.

Тарабанов каблуками щёлкнул, руки по швам и рапортует:

— Честь имею доложить: на том свете побывал, приказ выполнил.

А царь не верит.

— Не может того быть! Как же ты с того света мог вернуться?

— Как приказано, так и вернулся. Приказ для солдата святое дело. Да вы генерала вашего спросите.

Царь к генералу:

— А не врёт?

— Не врёт, — говорит генерал. — Были. — А про то, как его черти отделали, умалчивает.

— Ваше величество, — говорит Тарабанов, — ежели у вас сомнение есть, я и вас могу на тот свет сопроводить.

— Ну ты! Не очень-то!.. Говори да не заговаривайся, — прикрикнул царь. — Рассказывай, как батюшку моего нашёл, как он здравствует да что мне передавал.

— Батюшку вашего я нашёл не очень-то как, и житьё у него не больно хорошее. С позволения сказать, черти на нём дрова возят. А вам батюшка наказывал передать, чтобы не обижали вы простой народ, а то не пришлось бы и вам у чертей в подручных бегать.

— Да ты как смеешь?.. Да я тебя… Да ты мне… — Раскричался царь, ногами затопал, от злости чуть не лопается.

Так ведь и лопнул на самом деле.

— Видать, сам, без провожатого на тот свет отправился, — говорит Тарабанов. — Ох, не миновать ему пекла!

Отдал честь, как положено, левое плечо вперёд и пошёл себе домой.

⠀⠀