— Сергий, а где символ жезла? — спрашиваю у секретаря, заходя в приёмную из коридора. — Ты сам чего ещё не в облачении? Нам уже пора выдвигаться. Не заставлять же прекрасную виконтессу Дитонскую ждать?

— Он у вас на груди висит, — не изменившись лицом отвечает брат Сергий. — А я уже всё подготовил. Всё, осталось только сутану надеть, — что он и делает, снимая её со спинки своего стула и накидывая через голову поверх рубахи.

Я же машинально прикладываю ладонь к груди и в самом деле обнаруживаю, что жезл Создателя, который я искал в спальне минут пять, уже висит у меня на шее. Ужас просто. Неужели возвращаются закидоны из моей прошлой жизни? Тогда мне тоже случалось порой искать шапку, давно надетую, барсетку, которую держал в руке, или ключи от машины, уже положенные в карман.

Юлька уволена, Ангелину послал к кузине уточнить, готова ли та к выходу, а сам, получается, как без рук стал. Даже собраться толком не могу. Правда, меня пушистики отвлекали, поиграть им захотелось, так что, ладно, буду считать, оправдание себе нашёл. Вот такой уж я рассеянный с улицы Бассейной.

Смотрю на Серёгу, не насмехается ли он надо мной? Нет, не насмехается, как говорится, морда кирпичом. Молодец, ценю его за чувство такта и за понимание, что такие великие боевые маги, легендарные целители, гениальные учёные, философы, сказители и лучшие руководители — всё в одном — как аббат Степ Готлинский, он же милорд Неллерский, имеют полное право на некоторые слабости и чудачества.

— Письма когда отправишь? — киваю на два свитка, лежащие на столе секретаря.

Кузина меня вчера аргументировано убедила в том, что наш троюродный дядюшка должен обязательно узнать о Берте. Она его дочь, и хранить это в секрете от него нельзя ни в коем случае. Он наш родственник, и лучше всего, если эту важную и радостную информацию прелат Курт узнает от меня. В том, что известие его обрадует Юлиана не сомневается. И, конечно же, нельзя такое скрывать и от главы нашего рода. В общем, вчера мы вместе от моего имени составили два кратких послания дядюшке и герцогу Джею.

— Прямо сейчас, — ответил Сергий. — Вот-вот отправится караван, я передам оба свитка через Парфёна Сомера, виргийского торговца. Купец надёжный, ездит часто мимо нас. Да ему и выгодно послужить посланником. Через неделю получит герцог, через месяц или даже раньше его преподобие прелат Курт.

Секретарь прав. Доставлять известия сильным мира сего, таким как правитель Неллера или настоятель главного столичного храма, не просто почётно. Торговец может рассчитывать за свою услугу на толику покровительства. Уж чем-чем, а неблагодарностью наш род никогда не славился. Так что, возникни у этого Парфёна Сомера проблемы с гильдией, городскими властями или стражей, как минимум, покровительства от Неллеров он дождётся. В том смысле, что поступить с ним противозаконно, бесчестно или несправедливо мы не допустим. В общем, письмо дойдёт. А что не быстро, ну так такова уж жизнь. С идеей телеграфа вылезать не собираюсь. Слишком уж это опередило бы время, на века.

Сергий при мне быстро вложил послания в тубусы, опечатал моей малой печатью с вензелями С и Н, понятно, что означающие, и спрятал письма под сутаной, там у него на поясе небольшая сумочка на все случаи жизни.

На выходе из покоев меня чуть не сшибла с ног Ангелина, спешившая сообщить, что виконтесса Дитонская готова. Что ж, мне в соответствии с ритуалом необходимо ожидать её уже возле источника, и я в сопровождении дожидавшейся меня на крыльце свиты из братьев-помощников, тоже в парадных одеяниях и с золотыми жезлами поверх сутан, торжественно следую к выходу из обители. За нами не очень организованной толпой шествуют все свободные от дежурств братья, даже Афанасий, козёл и алкаш, испортивший часть моего неллерьяка, где-то там гремит веригами. Так ему и надо уроду.

Булыжник покрытия площади и дороги до арки, такое чувство, не просто подметён, а ещё и тщательно вымыт, даже ступать по нему приятно. Брату Георгу за то отдельное спасибо, постарался. Знает, как дорога мне кузина, и насколько важно провести ритуал на самом высоком уровне.

Понятно, народ опять собрался в большом количестве поглазеть, только сегодня с его любопытством поступили достаточно сурово, взвод моих кавалеристов и десяток монахов лейтенанта Макса отогнали всех на значительное расстояние. Принятие высшего благословения Создателя при Готлинском источнике, можно сказать, процесс интимный, лишним рядом делать нечего. Впрочем, на другой стороне озерца, противоположной той, куда по желобу стекает вода источника, зевакам находиться никто не мешает. Можно подумать, они смогут чего-то услышать. Глупость. Ну, ладно. Хочется им стоять и глазеть, пусть стоят и глазеют.

У озера имеется небольшой отросток, там устроена купель в виде спускающихся в воду ступеней из лиственницы. Это влагостойкое и крепкое дерево в наших краях почти не произрастает, но найти можно, чем предшественник моего предшественника и позаботился. Достойно вспомнить его добрым словом. Лестница в воду будто только вчера сделана — крепкая, ровная, отшлифованная, что важно, так как моей любимой кузине предстоит спускаться по ней в воду босиком.

Шагах в двадцати, не доходя до купели, вкопаны два чёрных столба. Почему чёрных? Нет, не траурные. Просто это цвет нашего ордена, и всё, что можно красить такой краской, стараются ею и покрывать. Просто она несколько дефицитна, иначе у нас бы всё тут как в замке вампиров бы смотрелось. У меня есть один секрет, как удешевить изготовление такого колора, но помалкиваю, эта тайна умрёт вместе со мной, ну, или уж на смертном одре её раскрою. Не хочется в трауре жить.

Столбы — это граница, за которую мы проходим лишь вдвоём с Серёгой, да и то, он идёт, чтобы донести фолиант-молитвослов, мне предстоит прочитать аж семь молитв, понятно, наизусть их не помню. Может лет через десять слова обращений к Создателю будут у меня как от зубов отскакивать. Вон, дядьки мои — Рональд и Курт — оба выучили все молитвы. Уважаю. Родовитые аристократы, а не поленились, относятся к своим обязанностям серьёзно.

Остальная братия в шпаргалках не нуждается. Монахи будут петь псалом, слова которого здесь также хорошо известны, как Отче наш в моём родном мире.

— Открыта на третьей молитве. — доложил Сергий, разместив фолиант на кафедре, тоже чёрной.

Всё ж я из другого мира и потому в который уже раз не могу отделаться от ощущения, что буду сейчас обращаться к дьяволу. Но тут уж ничего изменить не могу, цветовая гамма орденов и храмов, записана в уставах нашей матери-церкви.

— Хорошо, — хвалю. — Теперь уходи. Наша гостья уже приближается.

Виконтесса Дитонская идёт в сопровождении свиты как бы не больше моей. Там помимо лейтенанта и десятка солдат графских егерей и пятёрки её личных дружинников ещё две пожилые фрейлины, обоим под пятьдесят, ага, и такие бывают даже у молоденьких виконтесс, когда свекровь настаивает, и конечно подружка-вассал миледи Эйты со служанкой Валькой.

Не, я не могу на негритянку спокойно смотреть, губы у меня сами начинают в улыбку расползаться, зеркаля её постоянную радость. Блеск ослепительно белых зубов на иссини-чёрном лице девчонки грозит превратить серьёзный божественный ритуал в балаган.

Зря Юля её с собой взяла, абсолютно несерьёзная личность. И ведь теперь уже не выпорешь, а слова до негритянки плохо доходят. Раньше надо было воспитывать, но Эйты ходила в любимицах у госпожи, та только и делала, что баловала свою служанку. Не, я не в укор. Сам особой строгостью не отличаюсь.

— Привет, Степ, — здоровается Юля, она тоже оставила свиту за столбами.

— Привет, солнце моё, волнуешься?

— Немного совсем, — лукавит.

Как ни крути, а здесь очень религиозный мир. Даже самые злостные еретики, язычники или всевозможные чернокнижники, ведьмы и колдуны существование высшего разума-творца не отрицают. До появления атеистов здесь ещё века должны пройти. Вот и кузина, хотя сама является дочерью епископа и много видела, так сказать, изнутри и лицемерно-ханжеского, и откровенно корыстного, всё ж верит, что предстоящий ритуал очень поможет её будущему ребёнку, а любая мать ради своего дитя готова на что угодно. Потерпеть полчаса, стоя в холодной воде по колено? Тьфу, ерунда. Кузина вчера даже испугалась и немного обиделась на меня, когда я предложил ей чуть сократить ритуал по времени за счёт четвёртой здравицы Создателю.

— Тогда, входи, не будем затягивать время, — подбадриваю её улыбкой.

Виконтесса Дитонская, скидывает сапожки на траву, чуть приподнимает одной рукой юбку, другой берётся за поручень и аккуратно заходит в воду. Охнула, но обе ступени преодолела, немного постояла, а затем развернулась ко мне лицом.

— Всемилостивый и всемогущий Создатель, к тебе обращаюсь я, твой верный и искренний служитель аббат Готлинский. — начал я первое обращение, осенив будущую мамочку жестом благословления.

На скороговорку конечно же не перешёл, владыку нашего уважать нужно. Доказательств того, что это именно Он дал мне вторую жизнь, никаких нет, но и опровергать такой вариант с моей стороны было бы глупостью. Читал размеренно, напевно, как положено, как учили.

Времени конечно же не засекал, думаю, чуть больше получаса на ритуал потратил. Кстати, виконтесса за него положенного размера пожертвование в казну обители внесла. Я б не стал брать с любимой сестрёнки эти несчастные три тысячи драхм, как-нибудь обошёлся бы и без них, только тут получилась бы та же история, что и с моей попыткой сократить время пребывания Юлианы в холодной воде. Ладно, Дитонское графство не обеднеет. Юля ведь не свои личные сбережения потратила.

— Всё? — спросила кузина, получив от меня последнее в этом ритуале благословение. — Можно выходить?

Она заметно замёрзла, губы посинели, кожа пошла пупырышками.

— Нужно, Юля, — я схожу с кафедры к лестнице и протягиваю сестричке обе руки. — Выходи и активируй свой целительский амулет.

— А это…

— Ничуть не повредит, — успокаиваю. — Ритуал закончен.

Я бы согрел её в своих братских объятиях, но это уже не требуется, Юлиана мгновенно исцелилась и согрелась, да и наши обнимания на виду сотен, если не тысячи, пар глаз ни к чему. А вот взять виконтессу Дитонскую за руку и под приветственные крики повести к её свите — самое то, что нужно. Так я и сделал. На этом торжества не закончились, и мы всей собравшейся здесь монастырской братией также величественно вернулись в обитель.

— Милорд Монский когда уехал? — спросил у преднастоятеля на подходе к крыльцу.

— Как мне доложили, с самого рассвета, чуть только забрезжило, — доложил брат Михаил. — С ним убыл десяток ваших кавалеристов и несколько заводных лошадей, навьюченных тюками и сундуками.

— Ну и хвала Создателю, — киваю. — Уверен, доберётся и вернётся живым и здоровым.

Для друга я не пожалел четырёх часов позапрошлой ночи и обеспечил ему артефакт максимальной целительской силы. Да Алиса ему подкинула перстень с одним из вариантов малого исцеления. Сержант Николай Торел — опытный разведчик и боец, как и его десяток. Так что, в своих словах не сомневаюсь.

Счастливая кузина ушла в свои покои, но как тот Карлсон пообещала вернуться, меня же у входа в здание ждёт, заметно волнуясь, габарийский барон. Да, ещё вчера наше и его королевство друг с другом воевало, а сейчас он прибыл к нам за помощью, типа, а что такого? И в самом деле, тут очень быстро откапывают топор войны, и также быстро закапывают, возвращаясь к обычному ведению дел, будто ничего и не было. Впрочем, я уж совсем не в ту степь начал размышлять. Местные порядки не мешают даже торговле и поездкам между воюющими государствами.

Были намерения с бароном поговорить, просто, чтобы набить себе цену, так-то в мыслях я уже решил взяться за лечение милорда — ах, нет, тот ведь уже официально усыновлён, а значит, баронета-наследника или старшего баронета — поэтому одержимый ещё вчера перемещён из клетки в трактире в наше подземелье, в ту самую камеру, где когда-то содержался мой друг Карл, но сейчас я увидел там же у крыльца подьячего Виктора, управляющего нашим подворьем в Готлине. На нём дорожная одежда, а не сутана.

Вот и славно, что приехал. Жду его, жду, он весьма меня заинтриговал своей настоятельной рекомендацией не посещать столицу графства, пока я с ним не переговорю. С бароном мне теперь беседовать просто некогда, так что, выделываться не стал.

— Я возьмусь за исцеление, — говорю ему. — Плату мой казначей обозначил. Найдёте пять тысяч?

— С собой вексель только на три и пара сотен золотом, — ответил этот немолодой крупный мужчина. Чем-то он вызывает у меня симпатию. — Но я найду чуть позже. Могу оставить расписку.

— Не нужно расписок никаких, — проявляю великодушие. — Отнесёте вексель брату Алексу, и этого хватит.

— Ваше преподобие! — его захлестнули эмоции. — Ваше преподобие! Я всё равно отдам. С продажи первого же урожая следующего года! Благодарю вас! Клянусь, вы не пожалеете о своём великодушии…

— Да ладно, — отмахиваюсь, прерывая его поток благодарностей. — Сможете, так да, а нет, значит нет. Прошу меня простить, барон. Дела ждут. Баронетом займусь уже сегодня. Добрый день, подьячий Виктор.

— Добрый, добрый, ваше преподобие! — басит он, изображая поклон.

Этому хитрецу я искренне рад. Он нисколько не изменился за то время, что мы не виделись. Всё такой же лохматый, красноносый и краснощёкий, громогласный и пахнет как из винной бочки. С утра уже накатил. Не удивляюсь.

Пока поднимаемся по лестнице, он хвастается своими успехами. Так-то мне всё известно из доклада преднастоятеля Михаила и записей в книге самого Виктора, но одно дело прочитать, другое послушать. Много нюансов выявляется. Так что, я весь внимание.

Здание старой гостиницы подьячий отремонтировал и внутри, и крыльцо снаружи, и черепицу на крыше поменял. А ещё по его заказу сколотили в нашей столярке новые столы, которые он установил в трактире нового гостиничного здания, а те, что там были, перенесли в кабак старой. А оттуда столы и лавки частично продал, частично пустил на дрова. Ещё он переделал конюшню, вынеся сенник в отдельное здание, и теперь в конюшне вместо двух десятков денников двадцать восемь. Ещё он согласился взять в трёхлетнее рабство двух мальчишек, сыновей плотника, у которого сгорела мастерская, и ему потребовались деньги на восстановление ремесла. К менялам идти, проще сразу в омут, а у моего управляющего теперь всегда есть деньги, которые он готов пустить в оборот. К тому же, пацаны лишь вместо процентов, а сам долг мастер обещает вернуть. Поменял посуду в главной столовой, нанял трёх девиц, прогнал вороватую тётку, перед этим хорошенько её выпоров. Когда он перешёл уже к перечислению изменений в содержании скота и птицы, я его остановил. Лишние подробности мне ни к чему.

— Ох, Виктор, давай только без перечисления кур, — завожу его в гостиную и даю распоряжение Ангелине, которая взяла себе в помощь, разумеется с моего разрешения, девчонку-сервку, на зиму взятую работать в обитель, но в ткацкой не прижившуюся, да она и здесь потрясает своей неуклюжестью, впрочем, это проблемы Анги. — Принесите мне горячего чая без сахара, но с заварными пирожными. Повар обещал сделать. — и спрашиваю у управляющего подворьем: — Тебе чего принести?

— Ох, милорд, как вы можете подкрашенную кипячёную воду пить? Такой великий человек, гордость нашего ордена и церкви…

— Хватит уже льстить, брат Виктор, — смеюсь, усаживаясь за стол и приглашая жестом его сделать тоже самое. — Знаю, тебя не остановить, до вечера сможешь изливаться славословием. Говори, что будешь есть и пить. Девушки ждут.

Тот задумался ненадолго.

— Я слышал, наш толстяк Афанасий не просто так кандалами гремит, он бочку вашего неллерьяка испортил, почти? — спрашивает.

— И не одну, — расстраиваюсь. — Но я понял, к чему ты клонишь. Ладно, одну, так и быть, дам тебе на пробу, и сам попробуешь, и продажи посмотришь. Интересно, что получается. Только не прямо сейчас. Это долго, а мне ещё сегодня брачную церемонию проводить, и с кузиной кое-что обсудить. В общем, говори, какое вино и чем хочешь закусить.

— Тогда пусть принесут нашего, позапрошлогоднего урожая — отличное получилось. А поесть, пусть повар сам сообразит, я так-то уже поел. — он сел напротив, и когда девчонки побежали выполнять наши заказы, мигом стал серьёзным.

Как оказалось, ещё три недели назад на нашем подворье поселились двое наёмников из свободных. Свободные в том смысле, что не стали вступать в гильдию. Будучи на вольных хлебах, конечно, не платишь десятую часть дохода в казну гильдии, не имеешь обязательств по времени пребывания в ней, зато и рассчитывать на серьёзные денежные заказы не приходится. Вот и эта парочка перебивалась мелкими поручениями, вроде сопровождения торговцев по окрестностям или временной охраны не особо ценных грузов.

Подозрение подьячего они вызвали тем, что поселились именно на нашем подворье, где цены для таких вояк весьма кусачие даже в старом гостиничном здании.

Спрашивается, зачем они тратятся лишний раз, когда в том же «Готлинском уюте» можно снять номера на треть дешевле? Ответ у подьячего возник сразу же — вынюхивают сведения про обитель, ведь на подворье в основном останавливаются паломники, пилигримы и путешественники в монастырь или уже отправившиеся в обратный от нас путь.

— Ну, вы ж меня знаете, ваше преподобие…

— Надоело, Виктор, мы ж давно на ты, когда вдвоём, — я поморщился. — Да и при девчонках можно не стесняться. Так, что я про тебя знаю?

— Я человек весёлый, Степ, — легко перешёл он на приятельское общение. — компанейский, особенно, когда выпью, а пью я всегда, — это да, удивительный метаболизм. Другой бы на его месте ещё лет двадцать назад спился, ему же хоть бы хны. И от исцеления моего отказывался. Впрочем, согласился. Кому ж не охота стать полностью здоровым, заодно резко помолодев? — в общем, вскоре я с ними уже часто и много стал общаться. И знаешь что?

— Не интригуй, Виктор, — смеюсь. — Я уже понял. Начали про меня выспрашивать.

— А вот и не угадал, — откинулся он с важным видом на спинку стула, положив на неё локоть. — Совсем наоборот. Стоит мне начать рассказывать что-то о тебе, как они тут же переводят разговор на другую тему.

— И? — не понимаю, с чего вдруг он тогда насторожился.

— Да также не бывает! — поясняет Виктор. — Ты самое интересное, что есть в нашей глухомани. И вдруг такое демонстративное равнодушие! Понимаешь? Ох, Степ. Да про тебя только и говорят все паломники. Эти двое и так в курсе, что происходит в монастыре и вокруг него. Не задавая вопросов. А выставляют напоказ отсутствие к тебе интереса, чтобы не вызвать подозрения. Только это им не помогло. О, какой большой кувшин! — обрадовался он появлению быстро обернувшихся служанок. — Какие умные девочки. Вот таких догадливых я люблю. — он забрал у сервки вино и сам наполнил свой кубок. — Я ведь не просто для работ местных мальчишек себе взял в услужение. Они в Готлине каждую дыру в заборе знают. Проследили за этими наёмниками. У них в городе ещё есть приятели. Один помощник пекаря, другой вышибалой в «Орле» устроился. Спрашивается, что у них может быть общего? Почему знакомство друг с другом скрывают? Не исключаю, с ними ещё кто-то связан. И прибыли они сюда ради тебя. — он залпом выпил почти половину кубка. — И явно не с добрыми намерениями. Так что…

— Так что, для парней сержанта Добнеса будет первая работёнка, — согласился я с логикой его рассуждений.