— Что ты мелешь? — крикнул Валентин, трясясь от стыда и злости. — Они про тебя плохого слова не сказали!

Но Галя даже не обернулась к нему.

— Конечно, вам обидно, что я у вашей дочки мужа отбила... Да, отбила! И думайте, что хотите!

Она выскочила из комнаты. Слышно было, как хлопнула наружная дверь. Валентин заметался по комнате.

— Мама!.. Наталья Максимовна! Это же все ерунда... Просто она нервная!..

Он остановился, поняв, что говорит совсем не то. Старуха смотрела на него строго и печально. В полном отчаянии Валентин забормотал:

— Это все уладится... Сам не знаю, как, но уладится. Вот увидите!..

По улице поселка шла миловидная молодая женщина с чемоданом в руке.

Выпавший ночью снежок побелил наново сугробы и крыши. От солнца и белизны женщина щурилась, и это придавало ей надменный вид.

Ее обогнал горняк с синими угольными отметинами на лице — память о неудачном отпале. Он поглядел и удивленно спросил:

— Приехала?

— «Из дальних странствий возвратясь», — отчеканила женщина и пошла дальше.

Она свернула к дому, где жил Валентин. Галя в это время шла от колонки с ведром воды. Увидев приезжую, она замерла на месте.

— Не узнаешь? — крикнула женщина и опять пошутила: — «Из дальних странствий возвратясь».

Не ответив, Галя поставила ведро на снег и бросилась со двора. Женщина недоуменно проводила ее глазами и поднялась на крыльцо.

Она пошарила рукой над дверью, за наличником, но не нашла там ключа. Тогда она постучала, громко и решительно. Однако ее лицо уже не казалось надменным: она ждала перед закрытой дверью неуверенно и даже опасливо.

Дверь отворилась. На пороге показалась старуха. Приезжая от неожиданности отступила на шаг, потом радостно рванулась к ней и крепко-крепко обняла.

— Ниночка... деточка, — ахнула старуха.

Нинка лихорадочно целовала ее. Наконец оторвалась и спросила:

— Папа тоже приехал?

Старуха кивнула. А Нинка вдруг уронила ей на плечо голову и заплакала — громко и безутешно, как маленькая девочка.

— Мамуля... Мамуля... Моя жизнь на куски разбита!..

...Старик вернулся в этот же день, часом позже.

Нарты подкатили к самой калитке, возница воткнул в снег конец длинного шеста, и упряжка ловко, почти на месте, развернулась.

Григорий Иванович спрыгнул с нарт.

— Прощай, — сказал он вознице и увидел старуху. Она стояла у калитки, как и тогда, при расставании.

— Так всю неделю и простояла? — весело спросил старик.

— Я колокольцы услышала...

— Ну, олан-вылан!.. Не поняла? Это по-коми — «здравствуй». А «прощай» — значит по-ихнему «до свиданья».

Нарты отъехали. Старик закашлялся, а отдышавшись, продолжал:

— Ну работка была!.. У них основное стадо — двадцать тысяч голов! Вот какой масштаб... А чего мы стоим? Пошли в дом.

Старуха нерешительно тронулась за мужем. А он на ходу возбужденно говорил:

— А Ипполитыч этот — помнишь, в очках — весь авторитет потерял!.. Ничего не скажу — практик. Но кругозора-то научного нет!

Они уже поднялись на крыльцо.

— Гриня, — сказала старуха, решившись.

Но Григорий Иванович еще не выговорился до конца.

— А северного сияния там не было... И у вас не было?

— Гриня... К нам ведь Ниночка приехала... Сегодня.

Нинка играла с Ирочкой, когда вошли старики. Григорий Иванович, волнуясь, обнял дочь и три раза поцеловал.

Потом подвинул себе стул и сел. На нем были высокие, выше колен, пыжиковые сапоги — подарок оленеводов. Их украшали шнурки, кисточки, пестрая вышивка. В другое время старик обязательно похвастался бы такими сапогами, но сейчас ему было не до этого.

— Ну докладывай, — сказал он.

Нинка села напротив.

— Да я уже маме все рассказала...

— И еще расскажешь! Язык не отсохнет! — крикнул старик.

— Так что же говорить, — жалобно сказала Нинка. — Ну, я ошиблась в человеке... В общем, мы друг друга бросили.

— Как ты сидишь?! — вспылил вдруг старик.

Собственно, Нинка сидела точно так, как любил сидеть он сам — сцепив пальцы на затылке. Но она не стала спорить и послушно положила руки на колени. Она своего отца знала и боялась.

— Сколько я живу, — с отчаянием сказал старик, — не видел такого и не слышал... Чтобы годовалое дитя бросали!..

— Это он не хотел, Георгий... У него ни жилплощади своей, ничего, — глядя в пол, объяснила Нинка. — А я его любила, я не могла от своего счастья отказаться!

Старуха — она сидела в стороне, на диванчике — горько вздохнула. Отец внимательно поглядел на Нинку.

— Какое же тебе счастье мерещилось?.. С подобным человеком.

— У нас было счастье! — закричала Нинка с вызовом. — Было!.. Это все Райка, гадина, сестра его... Мои платья носила, чулки, а его против меня настраивала!..

— Хватит! Мне это слушать отвратительно, — крикнул старик и опять закашлялся. Справившись с кашлем, он спросил: — А зачем ты к Валентину вернулась?

— А что мне было делать? — грустно сказала Нинка.

Старики молчали — действительно, что ей было делать? Кому на свете она была нужна?

Нинка встала и взяла дочку на руки.

— Пойду ее купать... Я ехала и все думала: приеду, буду Ирочку купать...

Она пошла из комнаты, но в дверях остановилась.

— Конечно, я перед Валей виновата. Но он как человек очень хороший... Он меня простит.

— Да, — с надеждой сказала старуха. — Он простит!..

В лаве на участке Валентина выкладывали «костер», чтобы укрепить слабую кровлю. Дело это ответственное, и Валентин стоял рядом, приглядывая за работой.

— Володя! А бога-то нет, — говорил молодой крепильщик своему напарнику.

Напарник — сектант Володя — отвечал:

— Нет, есть.

— Вон Гагарин на небо летал—никакого бога не видел!

— А вы, товарищ Приходько, Гагарина видели?.. Нет? Значит, и Гагарина нет?

— Я не видел, так люди видели!

— Люди и бога видели. Нам вот с вами не дано, а другим было дано, и видели!..

— Балда ты, мракобес! — сказал Приходько, не найдя других аргументов. Работа, несмотря на диспут, шла споро. Поэтому Валентин не вмешивался, а только слушал и улыбался.

Вниз по лаве, придерживаясь за стойки, спускался человек. Поравнявшись с Валентином, он посветил лампой-горнадзоркой и остановился. Это был тот самый горняк с синими отметинами на лице.

— Зорин, сказать новость?.. Твоя Нинка приехала.

Валентин перестал улыбаться. Он глотнул воздух, помолчал. Потом сказал:

— А мне какое дело?

Горняк пожал плечами и пошел дальше. Слышно было, как шуршал мелкий уголь, осыпаясь под его ногами. Он уже скрылся из виду, когда Валентин крикнул ему вслед:

— Откуда ты знаешь?!

Из темноты донеслось:

— Встретились. Она домой шла.

— Валентин Андреевич! — сказал Приходько. — Где скобы взять?

— Что?

— Я говорю — скобы где взять?

— Да, — ответил Валентин невпопад. — Значит, так. Позовете Ионаса, скажете — Зорин уехал домой.

— Заболели? — участливо спросил Володя. Но Валентин уже шел по лаве вниз.

Пока Нинка купала дочку, старики разговаривали в Ирочкиной комнате. Старуха комкала в руках мокрый от слез платок, а Григорий Иванович не переставая ходил взад-вперед.

— Ну давай, еще поплачь... Этим делу не поможешь. Решай — или так или эдак!..

— Пожалеть ее надо, Гриня...

— Пожалей. И за это станет она его любить и уважать... Верная жена, подруга жизни.

Из кухни Нинка крикнула:

— Мама! Махровая простынка — это Ирочкина?

— Ирочкина, — поспешно ответила старуха. И она и Григорий Иванович как-то сжались, словно Нинка вошла в комнату.

— Она нам дитя, и у нее тут дитя, — сказала старуха, невольно понизив голос. Старик все ходил и думал. Наконец остановился, сел рядом с женой и обнял ее за плечи.

— Нет, старуха, я по-другому решу... Нужно ей отсюда уезжать... Вот сейчас, сразу — пока он не пришел. Встречаться им совершенно незачем.

Беззвучно валились с неба крупные, чуть не с одуванчик снежинки. На углу улицы был фонарь. Много он осветить не мог — бросал на снег желтый круг света. В этом кругу стояла, никуда не отходя, Галя. Она ждала Валентина. И наконец дождалась.

Он шел быстро, не разбирая дороги, почти бежал. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас встретить Галю. Но она кинулась навстречу, схватила его за руку.

— Валя... Не ходи!.. Пойдем куда-нибудь... гулять... или в кино... Куда хочешь!

— Что ты, Галя... Мне домой надо.

— Нет! Не надо! Ты к ней идешь!

Валентин высвободил руку и, не отвечая, пошел дальше.

Галя бежала за ним.

— Не ходи!.. Я тебя умоляю... Хочешь, я перед тобой на колени стану?!

Каждое слово резало Валентина по живому мясу, и все-таки он не оборачивался. Они уже подошли к распахнутой калитке. Девушка забежала вперед и загородила дорогу, вцепившись руками в оба столбика.

— Я не пущу... Что ты со мной делаешь!..

— Ну, погоди... Ну, должен я с ней увидеться, — в смятении забормотал Валентин. — Я ей прямо скажу: все кончено!

— Ты не это скажешь... Ты все равно ее любишь!.. Что, не правда?!..

На это Валентин ничего не ответил. Он постоял секунду и уныло сказал:

— Ну, пусти меня, Галя... Дай пройти. Прошу тебя!

— А почему ты меня не ударишь, не оттолкнешь?.. Жалеешь?

Валентин заставил себя поднять голову — и дернулся назад, будто обжегся: такой болью и яростью горели Галины глаза. Девушка отступила в сторону, давая дорогу.

— Так вот, не жалей. Иди спокойно. Я тебя не люблю... Я тебя презираю и смотреть на тебя не хочу!..

Она метнулась мимо Валентина и побежала куда-то по улице. А он двинулся к своему крыльцу.

Он шел, все замедляя шаг, и вдруг остановился. Через открытую форточку до него донесся резкий Нинкин голос:

— Ладно. Я уеду. Но я Ирочку возьму!

— Куда возьмешь?.. У тебя ни кола ни двора...

— И пускай! Вы сами хотите, чтоб ей хуже было!

— Глупости болтаешь!.. Вот устроишься, тогда посмотрим!..

Это кричал на Нинку старик. Валентин дернулся к двери, но передумал и вернулся к окну. Шел снег, а ему было жарко. Пухлые снежинки таяли на его бровях и каплями сползали вниз по щекам.

За стеклом, матовым от изморози, продолжался разговор.

— Но почему сейчас? — кричала Нинка. — Мама, скажи ему... Нищих и то так не гонят!.. Почему нельзя завтра?

— Сама знаешь почему, — сказал старик. — Он человек безвольный, слабая душа... Оставь их в покое! Уезжай!

— Галька... Это вы меня прямо рассмешили! Нечего сказать, убила бобра!.. Значит, вам главное — чтобы Галька была довольна?

— А он?

— А я?!

— Ну, хватит!.. Хватит торговаться!.. Одевайся.

Голоса умолкли: видимо, отец с дочерью ушли в глубину комнаты. А Валентин по-прежнему стоял у окна. Снег лег ему на плечи белыми погонами, запорошил чуб, словно бедняга вдруг поседел.

Щелкнул дверной замок. Валентин отскочил в тень и прижался к стене.

На крыльце показались Нинка со своим чемоданом и старик. На нем было пальто внакидку, шапку он не успел надеть.

— Нина, вернись, — просил старик. — Простись с матерью... Она-то чем провинилась?..

Нинка молча стала спускаться по ступенькам.

— Ниночка... Ты если в Москве не останешься, в Гудауту езжай, к Максиму... Я ему напишу.

— Я думала, вы мне отец-мать, а вы мне волки! — не оборачиваясь, сказала Нинка.

Старик хотел что-то возразить, но закашлялся и не смог вымолвить ни слова. Уже у калитки Нинка обернулась.

— Иди в дом! Простудился ведь!

Старик постоял еще, пока она не скрылась за оградой, потом пошел в дом.

Тогда Валентин вышел из своего укрытия. На снегу ясно виднелись следы — тоненькая цепочка, еще связывающая Нинку с этим домом. Валентин долго смотрел на них. Наконец, медленно двинулся от крыльца к калитке.

Глядя под ноги, он старательно наступал на каждый Нинкин след — то ли ему надо было хоть прикоснуться к ним, то ли хотелось запечатать насовсем.

Возле калитки он остановился. Теперь на снегу темнели только его следы.

Старики сидели в комнате зятя. Сидели и не смотрели друг на друга.

— Денег-то ей дал? — спросила наконец старуха.

— Сто двадцать восемь рублей, новыми... И еще посылать буду.

— Все равно не простит.

Тихо открылась дверь, и вошел Валентин. Старик тревожно поглядел на него, стараясь угадать по лицу — знает или нет?

А в Валентине вдруг поднялась, сжала горло обида за все: за то, что он мучил Галю, за то, что Нинка мучила его, за то, что старики распорядились его судьбой, и за то, что они были правы. Он стоял и смотрел на них не мигая.

— Ну, какие у вас новости?

— Особенных никаких, — осторожно ответил старик.

И тогда Валентин сказал с каким-то по-детски бессмысленным злорадством:

— Вот и хорошо. А у меня есть... С Галей у нас все кончено. Навсегда.

Галя в это время брела по огромному пустырю, который отделял поселок от шахты. Она сошла с узенькой тропки (ведущей, наверное, к шурфу) и сразу оказалась по колено в снегу. Галя огляделась. Никого не было видно.

Тогда девушка скинула шубку и села в снег, упрямо сцепив зубы, обхватив руками колени. Но просидела она недолго: на тропинке показалась долговязая фигура в спецовке.

Это сектант Володя вылез из шахты через колодец шурфа и теперь направлялся в Галину сторону. Галя надеялась, что он пройдет, не заметив ее. Но он заметил и остановился.

— Девушка, что вы здесь делаете?

Галя не ответила. Володя зашагал к ней, увязая в глубоком снегу.

— Я понял... Вы хотите замерзнуть? — спросил он с испугом и сочувствием. — Но он вам не простит! Он вас любит, вы ему нужны.

В Галиных глазах мелькнула невозможная надежда.

— Он?.. Ему до меня нет дела!

Она встала, и Володя набросил шубку ей на плечи.

— Нет! Ему есть дело до всех.

— Постойте... О ком вы говорите?

— Я говорю о боге, — ответил Володя с доброй улыбкой.

— Дурак! Дурак!.. Идиот! — закричала Галя в отчаянии. — Уходи отсюда, идиот!..