— Не признают, значит, Ветхого завета? Только Новый?.. Ай-яй-яй... Нет уж, ласковый мой, хочешь жить для людей — уважай людские законы!

— Божеские законы выше человеческих, — сказал парень твердо.

Старик стукнул ладошкой по столу и пошел в атаку.

— Терпеть я вас не могу! — закричал он. — Таких, которые в бога верят. Человек в себя должен верить. В человека!.. Что есть религия? Умственная лень! Слабость души!.. Хорошо устроились: сам не решай, сам не отвечай — бог за тебя думает. Урожай пошлет — хорошо, вирусный грипп пошлет — тоже неплохо. Ему виднее, чего посылать!..

Старуха тем временем принесла еду, накрыла стол и придвинула к сектанту сковородку с яичницей.

— Спасибо, — сказал парень, но есть не стал, а проглотил голодную слюну и продолжал диспут:

— Вот вы ругаете бога и верующих людей. А сами-то вы без бога больно хороши! Не вы лично, а вообще... Почитайте газеты! Каждый день: хулиганство, взятки, воровство!

— Остынет яишенка, — напомнила старуха, но сектант не слушал. Глаза его светили сумасшедшим огнем.

— Комсомольцы вино пьют! — обличал он. — Матом ругаются! Это, по-вашему, так и нужно?

— Я тебя понял! — закричал старик, целясь пальцем в грудь собеседника. — Выходит, коммунизм портит людей? Раньше на земле ангелы жили, а пришли большевики, крылышки им пообрывали, научили водку пить?.. Врешь, преподобный! Я свою молодость помню! И пили и ругались похабно... Еще и кольями друг друга убивали... Учти, мы только сорок пять лет правим! И была бедность, была огромная война. И несправедливость была, которая портит людей. Вы со своим Иисусом две тысячи лет старались — и не сделали ничего хорошего, кроме плохого. А с нас требуете немедленно!.. Ненавистник ты, провокатор! Ты, возможно, и шпион!

Дрожащей от обиды рукой сектант отодвинул неначатую яичницу и встал.

— Кушать я у вас не могу. Извините, — сказал он старухе и пошел к выходу.

— Нет, товарищ агитатор! Ты отсюда не уйдешь.

Старик забежал вперед сектанта и загородил собой дверь.

И неожиданно лицо парня просветлело.

— Арестовать меня хотите? Пожалуйста. Вызывайте милицию, доносите.

— А!.. Тебе пострадать за бога хочется, — презрительно сказал старик. — Не учи, что мне делать. Захочу — донесу, захочу — своим судом казню!

Валентин бежал по хрусткому, как капуста, снегу, торопясь домой. Тем не менее он остановился против Галиного освещенного окна, специально, чтобы кинуть в него снежком.

Отодвинулась занавеска; за стеклом показалось встревоженное лицо Гали.

— «На окошке у девушки все горел огонек!» — крикнул Валентин и помчался к своей двери.

— Мороз — забодай нога ногу! — радостно сообщил он старикам, ворвавшись в комнату. И осекся: увидел за столом сектанта. Тот сидел и ел хлеб с маслом.

— Валентин! — сказал Григорий Иванович. — Этого гражданина возьми к себе на участок.

— Э-э... М-да... — замялся Валентин.

— Чего ты мычишь? Человек без работы. Дело ясное!

— Дело ясное, что дело темное, — пробурчал Валентин. — Папа, можно вас на минутку?

Он отвел старика в Ирочкину комнату и зашептал:

— Это же сектант... Его тут все знают. Сектант Володя... Он два дня в неделю не работник — как его возьмешь?

— Он тебе за пять дней больше наработает, чем другой за шесть. Я таких знаю.

— А как я его проводить буду?

— Это уж твоя печаль. Прихитрись.

— Папа, куда вы меня толкаете? Приписка, очковтирательство. Даже у них в Библии сказано: люби ближнего, как самого себя, но не больше! — не сдавался Валентин.

Если бы сектант Володя слышал этот разговор, он бы кинулся уточнять цитату. Старик же сказал только:

— А ты живи не по Библии.

...Сектант пил чай с хлебом, а старуха сидела напротив и с удовольствием смотрела на него. Вошел Валентин и хмуро сказал:

— Значит, так. Приходи завтра на шахту. Попробую оформить. Но чтоб ни отца, ни сына, ни святого духа!.. Ты меня понял?

— Я вам благодарен. И бог вас за меня отблагодарит.

Володя был очень рад переменам в своей судьбе, но говорил сдержанно и с достоинством. А про бога сказал нарочно, чтобы не подумали, будто он за сытный ужин и трудоустройство отступился от истинной веры.

Дверь за сектантом закрылась. Валентин повернулся к столу.

— Покушаем, мама? Есть хочу, как дикая собака динго.

— Погоди, Валюша, я сварю, — сказала старуха. — Что было, он все съел.

— Блаженный этот? — огорчился Валентин. — Вот и устраивай их. А сало было, вы привезли?

— Говорю тебе — чисто все приел.

Назавтра немного потеплело.

Григорий Иванович катил по улице поселка детскую коляску, — как в день приезда. Но теперь уже прохожие улыбались ему, как старому знакомому, и здоровались:

— Добрый день, дедушка!.. Здравствуйте, Григорий Иванович!

Как и в тот раз, старик подъехал к «Голубому Дунаю», но за угол заворачивать не стал. Он откинул полог: в коляске оказалась не стеклотара, а Ирочка. Взяв на руки закутанную, словно кокон, внучку, старик прошел в буфет.

Там было людно и накурено. Посетители расположились за столиками и возле буфетной стойки, а кому не хватило места, ставили пивные кружки и закуску на пустые бочки.

Около одной такой бочки стоял Валентин и откупоривал бутылку портвейна, объясняя соседу:

— В такую погоду мотор и то прогревают!..

Григорий Иванович подошел к нему и молча сунул в руки Ирочку.

— Что это вы, папа?.. Зачем? — оторопел Валентин.

Старик сухо сказал:

— Для компании. В одиночку будешь пить — алкоголиком станешь.

И пошел к выходу. Валентин очень разозлился. Он крикнул вслед:

— Григорий Иванович! Если вы на принцип, то и я могу на принцип!..

Держа на руках дочку, он попытался налить себе портвейну, но это оказалось невыполнимым. Тогда он сдвинул локтем пустые кружки и в запальчивости хотел было положить Ирочку на мокрую липкую бочку.

Кругом поднялся ропот:

— Ты что, Зорин? Совсем чокнулся?.. Иди отсюда скорей! Ребенок табачищем дышит!

Валентин огляделся, не нашел ни в ком сочувствия и жалобно сказал:

— Вот чудеса... Ладно. Пойду антабус принимать.

Он вышел. Кто-то вслед засмеялся:

— Чувствует! Сейчас дед ему сделает вливание!..

...Обратно коляску катил Валентин. Тесть семенил рядом и читал ему мораль:

— Почему обязательно нужно пить?! Вот я познакомился в пути с Аркадием Райкиным... Народный артист, по-старому сказать — богема! А пьет исключительно минеральную воду... Ведь ты слово давал! Почему же не бросил? Характер слабый?

Валентин криво усмехнулся.

— Да нет, характер у меня очень сильный. Сколько меня прорабатывали, уговаривали, даже гипнозом давили, а я все равно держусь, не бросаю.

— Тебе шуточки? — взвился старик. — Так вот, я больше терпеть не намерен! Слово тебе даю: узнаю, что пил — и до свиданья! Я тут к месту не прирос. Уедем и Ирочку с собой увезем! Судись потом с нами!.. Ясно тебе?!

— Ясно, — мрачно сказал Валентин.

День кончился, наступил вечер. У Валентина было плохое настроение, а у стариков от этого тоже.

Григорий Иванович читал книгу, но не очень внимательно. Старуха вязала, а Валентин, заложив руки за спину, ходил из угла в угол и пел под нос одну и ту же строчку:

— «Я ждала и верила»... Туру-руру-ру...

Старик снял очки и заложил ими книгу.

— Старуха! Брось ты свою паутину... Расскажи чего-нибудь.

Совершенно неожиданно старуха обиделась:

— Что ты меня все время старухой зовешь?

— А как тебя называть? Ваше сиятельство?

— У меня имя есть. Наталья... Уже забыл, наверно?

— «Я ждала и верила»... Туру-руру-ру... — гудел свое Валентин.

Старик с досадой повернулся к нему:

— Завел, как пастух, «туруру, туруру»!.. Расскажи, как там этот. Работает?

— Архимандрит ваш? — вяло отозвался зять. — Работает...

— А как работает? — не отставал старик.

— Вообще хорошо... Но агитацию, конечно, разводит.

— Какую?

— Ну, чтоб не пили, не курили...

— А тебе это нож в сердце?

Зять не ответил. Он сел на свою кровать, потянулся, зевнул напоказ и сказал:

— Спать, наверно, лягу.

Старики поднялись и молча пошли в свою комнату.

Едва за ними закрылась дверь, сонливость соскочила с Валентина. Он нырнул под кровать, достал резиновый сапог, запустил руку в голенище и сразу, на ощупь, почувствовал: что-то не так... Действительно, в сапоге вместе четвертинки водки оказалась бутылка кефира.

С этой бутылкой в руке Валентин, постучавшись, вошел в комнату к старикам. Те еще не ложились.

— Спасибо, — с горечью сказал Валентин. — Хорошо вы меня разыграли.

— Я тебе свое условие сказал! — крикнул старик.

Валентин перебил его:

— Не хочется обижать вас, Григорий Иванович... Вы ее отец. Но ведь ваша Нина мне всю жизнь поломала. От этого я и стал выпивать... Я уже и сам не знаю — люблю ее или нет... Звать ее к себе? Просить прощения за то, что она от ребенка сбежала?.. Или плюнуть и забыть? Кто мне в этом поможет? Вы?

Старик молчал. Он растерялся и не знал, что ответить, а это случалось с ним очень редко. Ответила за него старуха:

— Не знаю, Валя, кто тебе поможет... Но только и вино ни в каком деле не помощник.

— Нет, не хотите вы меня понять, — сказал Валентин и пошел из комнаты.

...Застегивая на ходу пальто, он вышел на крылечко и остановился.

Погода уже переменилась: мороз отпустил, на смену ему с юга пришел ветер. Кругом выло, свистело, трещало. Снег летел от земли к небу, завивался жгутами, колотился о стены домов. И Галино окно, до которого было пять шагов, светилось мутно и отдаленно, словно в тумане.

Валентин постоял минуту и пошел к этому окну.

Прошел, наверно, час, старуха уже легла, а Валентин все не возвращался. Григорий Иванович, насупившись, сидел у окна и прислушивался к пурге.

— Обиделся... Грубо ты с ним говорила. Жестоко... — сказал он, как всегда переваливая на старуху свои грехи.

А она думала о другом:

— Гриня! Смотри, дверь не замыкай. А то вернется, ждать будет. В такую-то бурю.

Ветер колобродил по-прежнему; метался по двору снег.

Галино окно вдруг погасло.

А к утру опять стало тихо — на севере погода меняется быстро.

Григорий Иванович, в рукавицах, с большущей лопатой в руках вышел на крыльцо. Он с удовольствием поглядел на снежные хребты, обступившие дом со всех сторон. Потом спустился по ступенькам и вонзил лопату в ближайший сугроб. Он очень любил откидывать снег.

Старик кинул раз, кинул другой и вдруг остановился прислушиваясь.

За углом Галин счастливый голос говорил:

— Валя, какой ты хороший!.. Ты даже сам не понимаешь, какой... Вчера я сидела и думала: если бы он ослеп... Или сломал ноги...

— Спасибо тебе, — сказал голос Валентина.

— ...Я бы стала ему нужна. Я бы всю жизнь могла быть рядом!.. И вдруг ты постучался — живой и невредимый.

Девушка стояла у своего крыльца и обеими руками держала руку Валентина, словно боялась отпустить.

— А сегодня вышла из дому — и попала как будто в другой город!.. Все стало красивое, новое...

— Это потому, что снегу намело, — сказал Валентин. Он смотрел на нее ласково и смущенно.

— Нет, не поэтому! — засмеялась Галя. Но улыбка тут же сошла с ее лица. — Валя! Что ты скажешь дома?

— А зачем нам скрываться?

— Нет! И не думай!.. Они меня не любят. А теперь станут презирать.

— Ну, скажу, что на шахту вызывали... На аварию.

— А он спросит: на какую аварию?

— Ну, скажу, что лава не садилась.

— А он спросит: почему не позвонил?

— Да не спросит он.

— Нет, спросит... Он очень хитрый.

Старик слушал нахмурившись.

Из-за угла донеслось:

— Ну, не знаю... Скажу, что на «Востоке» телефона нет. Иди, нос отморозишь.

— Иду... Валя! Валечка!.. Если бы ты только знал, как я тебя люблю.

Григорий Иванович приставил лопату к стене и осторожно, чтобы не скрипел снег, пошел к своей двери.

Валентин показался с другой стороны, обойдя домик кругом — для хитрости.

— Доброе утро! — сказал он, избегая глядеть на старика. — Меня, понимаете, на шахту вызывали. На аварию.

— На какую аварию?

— Лава не садилась.

— А почему не позвонил?

— На «Востоке» телефона нет.

— Ну да, правда, — грустно сказал старик.

Валентин прошел в дом, а Григорий Иванович остался стоять на крыльце.

Вышла старуха с ведерком дымящегося шлака.

— Ты чего, Гриня? — обеспокоенно спросила она.

Старик ответил загадочной фразой:

— Жизнь идет... А нам идти некуда.

Взял у старухи ведерко и пошел вываливать на снег.

— Человек создан для счастья, как птица для полета! Я не помню, чьи это слова, но лучше, по-моему, не скажешь, — взволнованно говорила красивая черноглазая девушка. Она стояла на сцене поселкового клуба. За ее спиной виднелся сколоченный из фанеры журнал. На двухметровой раскрытой странице было написано: «Сегодня в номере: 1. Почему я счастлив. 2. Внедрение анкерной крепи. 3. Наши самбисты».

За столом президиума сидело четверо ребят — редколлегия устного журнала.

— Счастье — это естественное состояние человека. Но только в наше время, в нашей стране могут быть счастливы все — конечно, каждый по-своему! — закончила девушка и спрыгнула со сцены.

Аудитория — небольшая, человек восемьдесят — одобрительно зааплодировала. Парень, ведущий программу, встал из-за стола.

— Ребята! Вот мы слышали разные мнения о том, что такое счастье. Лучше всех, мне кажется, выступила Люся Черняк.

Он улыбнулся черноглазой девушке, и все снова похлопали.

Ведущий продолжал:

— Редакция нашего устного журнала пригласила в гости товарища Гусакова. Это дедушка Валентина Зорина, то есть не его самого, а его дочки... А Зорину он тесть... То есть бывший.

Из зала закричали:

— Понятно!.. Знаем!.. Ясно! — и захлопали.

Старик вышел из-за кулис нарядный и торжественный — в черном двубортном пиджаке, в галстуке и не в валенках, а в ботинках.