В селе Петраково Петраковского района жили-были старик со старухой. Старик был худ и горбонос. Волосы его завивались кольцами. Раньше они были черные, а теперь стали черные с белым, как стальная стружка. Когда старик маленькой цепкой рукой хватал лошадь за бабку и отрывал от земли лошадиное копыто, то больше был похож на цыгана-конокрада, чем на ветеринарного фельдшера. А он был именно ветфельдшером, и очень хорошим. Все совхозные называли его — из уважения — ветеринарным доктором, а то и просто доктором.
Старуха особых примет не имела. Она была чистенькая и уютная, с круглым морщинистым лицом.
Жили они и поживали в собственном домике на обрыве у реки, пока в октябре шестьдесят первого года у них не случился пожар.
С этой несчастливой ночи и начнется наш рассказ...
Кусок рельса, подвешенный на столбе возле сельсовета, гудел жалобно и назойливо.
Долговязый подросток лет четырнадцати колотил в рельсину не переставая, довольный тем, что ему поручили важное дело.
Окна сельсовета вдруг осветились, но не изнутри — это огонь пожара упал отсветами на стекла.
Мимо сельсовета, мимо «усадьбы» — правления совхоза, мимо разбуженных домов уже бежали люди. Из какого-то окна женщина в ночной рубашке, прикрывая плечи концом занавески, все спрашивала:
— Кто горит?.. Горит-то кто?
Люди не отвечали — осуждали, наверное, ее бездельное любопытство. Наконец кто-то кинул пробегая:
— Гусаковы горят.
Женщина охнула и сказала в глубину комнаты:
— Гусаков горит... Доктор.
В конце улицы, за черными вербами, за крышами домов, полоскались на ветру языки пламени. Туда и спешили люди. А навстречу, с пожарища, бежала корова, ошалело мотая головой, вскидывая треугольный зад.
Горящий дом стоял на отшибе, и огонь вряд ли мог перекинуться к соседям. Все, кто прибежал на пожар, тревожились не о себе: некоторые оттаскивали подальше от огня пожитки стариков Гусаковых, другие ломали на всякий случай сарай; а остальные просто стояли, выстроившись подковой, и смотрели. Слышались голоса:
— А скотину вывели?... Откуда загорелось-то?
— У них керосин в сенях стоял, — сказала женщина в сапогах.
Но ей возразили:
— Ничего не керосин. Провода голые!..
Щуплый человечек в грубом экспедиторском плаще с поднятым капюшоном говорил, захлебываясь от возбуждения:
— Это ж какое бедствие! Ай-яй-яй!.. Дом сгорел — кидай две тысячи... Мебель — еще полтыщи кинем. Потом корова...
— Корова цела, — поправили его.
Но он не дал себя сбить и продолжал выкрикивать из глубины капюшона:
— А сено-то сгорело! Чем кормить?!.. Значит, продавай ее, кормилицу, с убытком!.. Ай-яй-яй, какое бедствие!
Человек этот не был злопыхателем: просто ему хотелось жалеть стариков, и убытки он преувеличивал, чтобы иметь для жалости больше оснований.
В стороне стоял барак, длинный, как пассажирский вагон. На его крыльцо высыпали дети, накинув кто пальтишко, кто одеяло. Они смотрели на пожар круглыми завороженными глазами. А из темноты, от сельсовета, по-прежнему несся тревожный звон.
И вдруг все дети разом повернули головы: с воем и грохотом подъехала пожарная машина. Не новая, закрытая, а устаревшая, похожая на линейку.
С нее на обе стороны осыпались пожарники, а из кабины водителя вылез грузный мужчина в плаще и шляпе. К нему подскочил чумазый, мокрый парень и сразу отрапортовал:
— Товарищ директор совхоза! Жертвов нет! А строение спасти нельзя!.. В клети торф, на чердаке сено...
— А где они сами? — перебил директор.
Парень показал рукой.
Отдельно от толпы, так близко к горящему дому, как только можно было терпеть, стояли погорельцы — старики Гусаковы.
Тяжело хромая (одна нога у него была протезная), директор совхоза пошел к ним.
Старик стоял неподвижно и с неодобрительной усмешкой смотрел, как огонь расправляется с его жильем. Старуха же, глядя в одну точку дикими от горя глазами, дрожала всем телом и переступала с ноги на ногу, будто ждала чего-то. И точно: когда ветром откачнуло пламя в другую сторону, старуха, прикрыв лицо локтем, кинулась к дому, схватила забытый у крыльца маленький самовар и со всех ног побежала назад к своему старику.
— Вот он, Гриня! — задыхаясь и кашляя, сказала она.
Но муж выхватил у нее самовар и, натужившись, кинул его обратно к дому. Самовар покатился по земле и вкатился в огонь. А старик сказал старухе:
— И что ты колготишься? Стой... Грейся.
Он покосился на подошедшего сзади директора. Старик, собственно, давно его заметил, только делал вид, что не замечает.
— Мой костер в тумане светит! — громко сказал он — специально для директора.
— Тебе все трын-трава, — буркнул директор. Он был очень расстроен пожаром — как друг старика и как хороший хозяин.
А дом полыхал вовсю. Бревна горели весело и дружно. На пожарище даже гудело, как в хорошей печи.
Пробежали, волоча за собой плоский брезентовый шланг, пожарники. Один кубарем скатился под откос к реке — и через секунду шланг стал надуваться, круглеть, забирая воду.
— Сейчас потушат, — сказал директор без уверенности.
Старуха только вздохнула, а старик весело отозвался:
— Тушите, тушите. Тушители огня... Огнетушители.
— А шутки твои тут неуместны!.. — рявкнул директор и осекся.
По щеке старика катились слезы, пожар освещал их, и скрыть их было нельзя. Старуха тоже увидела и кинулась выручать старика.
— Дым-то какой! — запричитала она, заслонив собой мужа. — Прямо глаза ест! Прямо слезу выгоняет! — Она для убедительности потерла глаза, хотя они были сухие. — Пойдем отсюда, Анатолий Иванович!..
Директор понял и захромал прочь следом за старухой.
— Сейчас погрузим вещички — и ко мне, — говорил он на ходу. — У нас поживете.
А старик не трогался с места. Он все стоял и глядел на огонь.
...Итак, погорельцев приютил директор совхоза. Остаток ночи они, конечно, не спали; день тоже прошел в хлопотах — и теперь, когда их позвали чай пить, они сидели за столом усталые и притихшие.
Журчала струйка кипятка, наполняя чашки. Чай разливала хозяйка дома, а старик задумчиво следил за ее действиями.
Девочка лет пятнадцати, дочь директора, уже пила чай и читала при этом книгу.
Старик отхлебнул из чашки, подвигал губами и сказал — не в укор, а делясь опытом:
— А из самовара чай, что ни говори, вкуснее.
Старуха чуть улыбнулась: наверно, вспомнила загубленный стариком самовар.
Муж заметил эту улыбку.
— Развеселилась! — сказал он язвительно. — А вчера-то на пожаре металась, будто курица. Слезы горькие лила!
Старуха снова улыбнулась и снова промолчала.
Вошел хозяин дома Анатолий Иванович, а за ним плечистый мужчина с высоким залысым лбом — главный бухгалтер совхоза.
Директор подошел к столу и высыпал перед стариком пригоршню гвоздей — кривых, серых от окалины.
— Вот и все твое домовладение — сто грамм гвоздей да золы мешок!
Он сел к столу.
— Мы там были, все облазили. Так что будем строиться. Получишь страховку, ссуду у меня возьмешь, материалами тоже обеспечу...
— От тебя дождешься, — сказал старик.
— Обеспечу! — настаивал директор, радуясь своей щедрости, радуясь тому, что дружба переборола в нем чувство долга. — Дам кирпич, дам стройлес... Или нет. Знай ваши наших! Профилированный брус дам!
Но старик сказал миролюбиво и грустно:
— Не нужен мне новый дом. Мы со старухой уезжать надумали.
— Куда? — встревоженно спросил бухгалтер.
— К детям... Они давно зовут.
Директор встал и, хромая, заходил по комнате. Неприятное молчание нарушила жена директора:
— У вас ведь сыновья, кажется, в Москве?
— Один в Москве, другой в Гудауте, — излишне громко и подробно ответил старик. — Работает в санатории... Главным врачом.
— И дочка на Крайнем Севере... Ниночка, — робко добавила старуха.
Бухгалтер болезненно поморщился.
— Ну, ее-то нечего считать...
— Значит, в Москву захотел? — сказал вдруг директор со злобой. — А в Москве тебя не пропишут!
— Пропишут. У Мишки знаешь какие хоромы — три комнаты!
— Пропишут, — печально подтвердил бухгалтер. — Родителей к сыну пропишут... Только к чему это, Григорий Иванович? Объясните мне — зачем и для чего?
— Григорий Иванович, опомнись! — загремел директор. — Здесь ты первый человек!.. Ты ветеринарный фельдшер, коновал — а тебя народ доктором величает! Вот какой авторитет!.. А кто ты будешь там? Иждивенец! Приживалкой доживешь свой век!
Старик не обиделся. Он понимал, что главным, хотя и не высказанным в этом споре был вопрос: почему ты так легко решился уехать от нас, твоих друзей?.. На этот вопрос он и ответил:
— Ну, жалко, жалко мне от вас уезжать. Это вы хотите услышать?.. Так вот, заявляю — жалко. А все-таки уеду... Вы поймите: характер мне достался цыганский, а профессия оседлая. Даже в войну... Ты десять стран прошел, а я тут сидел в лесу. Числился партизаном, а все равно скотину лечил... Если вы хотите знать, для такого человека, как я, пожар — это счастье!
— Умен, умен, — пробурчал директор.
— Да, счастье! Потому что с этой недвижимостью мы со старухой сами недвижимые стали... Мне, может быть, всей жизни осталось года три. Так отдайте мне их! Дайте их-то прожить с радостью!
Снова наступило молчание — на этот раз растерянное.
— Значит, и преферансику нашему конец, — сказал бухгалтер.
Старик повеселел, поняв, что пересилил в споре.
— Зачем конец? Володьку научите. Он давно просится.
— Черт с тобой, — сказал директор и снова уселся за стол. — Но в Москву ехать — это уж вовсе глупость. Шум, гром, москвичи эти носятся как очумелые... Вместо кислорода бензиновой гарью дышат!
— Там снабжение хорошее, — рассудительно сказала его жена. — ГУМ, ЦУМ...
Дочка директора в это время с грустью думала о том, что если бы это их дом сгорел, они бы все равно не поехали в Москву.
— В Москве театры, — тихо сказала она. — Все поэты живут в Москве. В День поэзии приходят пятнадцать тысяч человек, чтобы их послушать... В Москве есть открытый бассейн, в котором можно купаться даже зимой...
— Вот-вот! За этим он и едет, — съязвил директор.
— Ну хорошо! — закричал старик. — Могу не в Москву. Могу в Гудауту, чтобы тебе удовольствие доставить!
— Ехать надо бы к Ниночке, — сказала старуха.
Следует заметить, что обычно компания собиралась у них, и старуха всегда пропадала на кухне. А теперь ее кухня сгорела, и в чужом доме старуха сидела за общим столом, но ее по привычке не замечали, пока она не сказала про Ниночку. Тут на нее набросились все разом.
— И думать не могите! — заорал директор. — Вы ей ни к чему, и она вам ни к чему!
— Да, — твердо сказал главбух. — Нина ваша — оторви да брось. Лучше про нее не скажешь.
— А я лучше скажу! — бушевал директор. — Нинка — дрянь! Она вам хоть письмо когда прислала? Только телеграммы! «Шлите денег точка». Я не чужой, я имею право!..
Старик тоже осудил жену.
— Ты, старуха, молчишь-молчишь, а потом такое скажешь!.. Дело решенное. Поедем к Максиму в Гудауту.
— Климат там не для пожилых людей, — задумчиво произнес бухгалтер. — Давящий климат — в летний период дышать нечем.
Старик обиделся.
— В Москве нечем, в Гудауте нечем... Только у вас тут и подышишь!
— Я скорее за Москву, — закончил главбух, а директорская жена и дочка кивнули.
— Гудаута! — буркнул директор в свою чашку.
— Да ну вас! — сказал старик с досадой. — Запутали вы меня совсем. Ладно, после решим. Утро вечера мудренее.
Спать стариков положили в специальной комнате для гостей. Они лежали на широкой кровати спинами друг к другу и не спали.
— И неправда, что всегда денег просит, — сказала старуха вдруг. — Помнишь, она телеграмму прислала, когда у нее Ирочка родилась? Никаких она денег не просила... Ты сам послал.
— Замолчи ты наконец... Спи.
— Кому дрянь, — продолжала старуха с тихим упрямством, — а нам родная кровь... Мы с тобой к теплому морю поедем, а ей там на Севере каково?.. И холодно, и дико, и одиноко...
— Да спи же ты! — закричал старик. — Не слушаю я тебя! Не слушаю глупые твои рассуждения!
Старуха обиженно замолчала. Некоторое время в комнате слышалось только тиканье шестиугольных стенных часов. Часы были слишком велики и нарядны для обыкновенной спальни. Но эта комната предназначалась главным образом для приезжего начальства — и директор обставил ее с комфортом и некоторым шиком. Вдохновляли его, по-видимому, воспоминания о многочисленных гостиничных номерах. Поэтому в углу стоял письменный столик с мраморной настольной лампой, на тумбочке дежурил графин с водой, накрытый стаканом, а еще одна тумбочка была отведена под чугунную каслинскую борзую с зайцем в зубах.
Старуха лежала и печально глядела на эту скульптурную группу. Старик внезапно приподнялся на локте:
— У Нинки есть муж! Пускай у него теперь голова болит!..
— Спи, Гриня, спи.
Старик улегся, но через несколько секунд заговорил снова:
— Я бы там и работы не нашел. По ветеринарной специальности... У них скотины всего — волки да медведи!
— Я же не спорю... Ты поспи — уже петухи кричали.
— Не могу я спать! Ты меня разговорила... Интересное растет поколение! Людям по двадцать пять лет, а с ними надо чичкаться, как с маленькими. Своим умом прожить не могут!
Старуха промолчала. Григорий Иванович вылез из постели и накинул на плечи свой синий плащик.
— Ты что, Гриня?
— Пойду покурю...
Он вдруг оживился: увидел на столе коробку папирос.
— «Казбек»! Метр курим, два бросаем... Это Анатолий для начальства бережет. А я вот одну казбечину скраду!
Старик взял папиросу и вышел из комнаты.
...Ночь была не по-осеннему ясная. Предутренний холодок высушил ее, воздух стал прозрачным и светлым, а тени от деревьев черными, как разлитая по земле тушь.