Оля

Корпоратив по поводу слияния нашего хлебозавода с холдингом «Агроинвест» устроили заблаговременно. Впереди новый год! И мы будем праздновать его уже под новым логотипом.

Отмечаем это событие в самом крутом ресторане нашего города. Следуя логике руководства, теперь все события, большие и малые, мы будем праздновать совместно. У нас будет много активностей в новом году. Турслёты, конкурсы, в том числе трудовые. В общем, скучать будет некогда! Хотя, мне итак не скучно. С тех пор, как нашу «городскую хлебопечку» взял под крыло Чебушев. Фонтан его планов неиссякаем! А мой, по ходу, иссяк…

Весь наш руководящий состав сегодня собран здесь. ТОПы в одной половине зала, середнячок — в другой. А рядовые сотрудники, среди которых Анюта с Геннадием, заседают каждый в своём корпоративном «загоне».

Так получилось, что от каждого подразделения руководитель был призван выделить двоих-троих наилучших работников. А так как наш ОТК на хорошем счету, я взяла своих на этот праздник жизни. Они заслужили, даже сильнее меня!

Угощений навалом. И наша выпечка тоже присутствует здесь. Горячее уже подали. У меня аппетита всё равно нет. Свой кусок мяса я сплавила Генке. Он у нас за столом едва ли не единственный мужчина, так что работает «барменом», разливает напитки, толкает тосты. Приглашает на танцы всех поочерёдно.

Вторую половину стола занимает вездесущая бухгалтерия. Дальше — кадровики. А потом уже — производство. Вижу Иннусю, тусит со своими! Машу ей и поднимаю бокал. В нём вино. Пока красное! Больше люблю красное. Оно сильнее пьянит. А мне сегодня так охота напиться.

Единственный раз напивалась, на собственной свадьбе. Наверно, от радости? А второй раз будет, тоже от радости, но уже по случаю развода. А он состоится! Я теперь точно уверена в этом. После того, что он сделал со мной…

Слышу болтовню девчонок по левую руку.

— А мне больше нравится его водитель! Ты его видела? Такой фактурный мужик! Говорят, холостой.

Это они про Чебушева. Точнее, про… Сашу. Который, к слову, сегодня отсутствует. Наверно, дежурит снаружи? Чтобы забрать своего развесёлого, пьяного шефа домой?

— Ой, я тебя умоляю! Надолго ли? В нашем курятнике, никто не ходит в холостяках подолгу, — произносит другая знакомая сплетница.

— Как же никто? А мой Генка? — вступаю в беседу.

Девчонки задумчиво хмурятся.

— Оль, а он часом не гей?

Я прыскаю со смеху. Анюта по правую руку краснеет.

— Не-е-е-ет! — отвечаю. Хотя… А откуда мне знать? Я же в штанах у него не была?

Ой, чего это я? Наверно, уже опьянела! Такие дурные мысли в голову лезут.

— Давайте, девчонки! За нас! — говорит «собутыльница».

Я тянусь к ней с бокалом вина. А затем осторожно чокаюсь с Аней.

Шепчу ей:

— Ты б Гену пригласила на танец, Анют?

Она опускает бокал:

— Да, Ольгонька Викторовна! Он же у нас нарасхват!

Мы обе смотрим через плечо, на танцпол. Где Гена «танцует» главбуха. Та у нас женщина видная, во всех смыслах слова. В том плане, что видно её издалека! И чтобы объять необъятное, нужно Геннадия три, это как минимум.

— А ты дождись, пока будет белый танец и пригласи, — толкаю Анюту в плечо.

Она заметно краснеет, кусает губу:

— Я, наверно, не нравлюсь ему.

— Ты с чего так решила?

— Ну, просто…, — вздыхает она, — Он постоянно ко мне придирается, вечно раздражённый такой в мою сторону.

— Так это ж хорошо, Ань! — вставляю свои «пять копеек», — Это ж как в школе, когда пацаны девчонок за косички дёргают, чтобы чувства свои выразить. Ну, а Гена, он у нас где-то на том уровне развития, школьном, остался. В плане отношений с женским полом, я имею ввиду. Так-то он — мужик умный!

Аня снова вздыхает. А я улыбаюсь. Всё же вино благотворно воздействует на организм. Особенно, красное!

Когда быстрый трек вновь сменяется медленным. И Гена уже отработал ещё один тост… Мне на плечо ложится мужская ладонь. Я поднимаю глаза. И встречаюсь взглядом со Всеволодом Радмировичем.

— Ольга Викторовна, вы сегодня танцуете? — уточняет с улыбочкой. Пьяненький! Впрочем, я тоже. Слегка.

Поднимаюсь:

— Вам не могу отказать!

— Вот же рад, так рад! — раскрывает объятия, чуть отстраняется, берёт меня за руку и ведёт на танцпол. Ощущаю спиной взгляды коллег. Все они сейчас смотрят нам в спину.

Мы медленно кружимся в танце. Сегодня играет дискотека восьмидесятых! Назло молодёжи, которой, впрочем, у нас не так много. И всем весело, и все танцуют, и пьют, и едят! У одной у меня на душе скребут кошки…

— Вы какая-то грустная, Ольга? — переходит от дел к разговорам о личном.

Я выдыхаю:

— Да так, развожусь.

— Как?! — округляет глаза Чебушев. Как будто он сам был «дружком» на нашей с Сорокиным свадьбе.

— Вот так, — отвечаю с усмешкой, — После почти двадцати пяти лет брака.

— Ну-у-у, — тянет он и кружит меня в танце активнее, — Значит, в нашем полку прибыло?

— В каком это «вашем полку»? — интересуюсь с сомнением. Язык развязался! И мне бы его прикусить…

— В полку разведённых! Свободных, красивых и умных! — парирует Чебушев, имея ввиду, естественно, в первую очередь, себя самого.

— Ну, — отвечаю в его левое ухо, — Вы мужчина, вам проще!

— Ничего! — убеждает меня, — Мы вам пару найдём!

— А вы в курсе, что нас поженили? — спешу уточнить.

Генка рассказывал, что на хлебозаводе вовсю ходит слух о якобы нашей с Чебушевым интимной связи. Я так смеялась! Хоть что-то способно меня рассмешить…

— Кого это? — щурится Чебушев.

— Нас! — говорю, — Нас с вами! Вон, кумушки сидят, за моим столиком, уже все косточки нам перемыли.

— Да что вы? — он смотрит туда, в «средоточие слухов», — Ну, тогда…

Вдруг, поддев мою ногу, он вынуждает меня опрокинуться на собственный локоть. От неожиданности я громко визжу! На потребу болтушкам. Цепляюсь рукой за его шею. А он пригибается ниже, и смотрит с улыбкой:

— Ну вот! Осталось только поцеловать вас у всех на виду, Ольга Викторовна!

— Не вздумайте! — хмурюсь в ответ. И плотно сжимаю губы.

Он поднимает меня осторожно. И танец кончается. Чебушев целует мне руку. Я вижу краем глаза, что Аня с Геной тоже танцевали. И на сердце даже как-то тепло. Я так хочу, чтобы у них всё сладилось! А то я и сама уже начинаю подозревать, что с нашим Геннадием «что-то не то».

Дальше идут заводные, игривые, треки. Потом опять переходят к заказам. И для кого-то играет мелодия… От которой в груди у меня всё сжимает в тиски!

— На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы, Взяв только сны и грёзы, и детскую мечту, Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь, Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу…

Бабушке очень нравилась эта песня! Она так часто играла у нас дома. И я выучила её наизусть. И пела своим деткам. А Катюша почему-то всё время плакала, когда я пела её. Я как могла, убеждала её, что это хорошая песенка, о том, что всё будет хорошо. А она всё равно роняла слезинки и говорила:

— Мамаська, а он зе вернёця? Вернёця? — имея ввиду человека, уплывшего вдаль на плоте…

Все дружно поют, а у меня нет сил, чтобы сдержать подступившие слёзы. Выпив залпом вино, выхожу покурить. Да, я в последнее время курю! Пристрастилась. Особенно, после того, что со мной сделал муж…

Вспоминаю с содроганием, как рыдала тогда, лёжа в кровати всю ночь. Как ощущала нестерпимую боль между ног, как будто там наждачкой прошлись. Как потом находила синяки по всему телу. Сорокин такой сильный! Он и в лучшее время, старясь быть нежным, мог поставить синяк. А в тот раз он тоже старался. Только наоборот…

Чем же я заслужила такое? Чтобы так со мной? Как с куском мяса.

Мне бы стоило, наверное, обратиться в полицию. Снять побои. Но… Боже, как стыдно! Я как представила, как говорю им, что меня изнасиловал собственный муж. Лучше сдохнуть! Сразу, быстро и безболезненно. Чем медленно и от стыда.

— Оль, ты чего тут? — слышу сзади голос Гены.

Вытираю слезу:

— Дышу воздухом.

— Куришь?! — выпучив глаза на сигарету в моей руке, он становится рядом.

— Ой, Ген! — кривлю губы, — Хоть ты не стыди, а? Итак тошно! Ещё эта песня.

— Тебе не нравится Юрий Лоза? — удивлённо поднимает он брови.

— Нравится, — отвечаю я, — Очень нравится. В том-то и дело.

Боже! Как же хочется всё рассказать. Хоть кому-нибудь. Всё-привсё! От начала и до конца. Эту ношу не могу больше носить! Такой камень, такой груз на сердце.

— Ты хоть бы накинула что-нибудь? — беспокоится Гена. Снимает пиджак со своих плеч и накрывает мои.

Я сегодня в платье. Ниже колена. В чулках и красивых туфлях. Девчонки сказали, что я похудела! Ещё бы? Курю и почти ничего не ем. Говорят, что я стала загадочной. Тоже правда! Хожу и всё время думаю о том, как дальше жить. А ещё много чего говорят про меня. В том числе и про мою личную жизнь. Что ж? Теперь у них будет новая почва для сплетен.

— Ген, ты бы к Анюте внимания столько проявлял, — вырывается у меня.

Он морщится:

— Оль! Ты же знаешь…

— Что знаю? — смотрю на него. Вина во мне больше, чем нужно.

— Ну…, — не может он выдавить, — Знаешь, что я… Я…

В этот момент появляются наши коллеги. Весёлой кучкой вываливаются на веранду, под снег. А он всё сыплет и сыплет. Завтра растает, конечно! Но сегодня красиво стоять и смотреть на него.

— Оль, может идём? А то замёрзнешь! — тянет меня Гена.

— Ты иди, я ещё постою, — отвечаю со вздохом.

Уж и правда, в моём сердце что-то застыло, замёрзло. Как вот эта земля, укрытая снегом. И может быть, больше никогда я не сумею полюбить кого-нибудь. Почувствовать что-то к мужчине. Так зачем же мучить себя?

В тот вечер, я, кстати, собиралась на свидание с Валерой. Но оно, само собой, не состоялось! Мы отложили его на потом. Валера сказал, что не торопит меня. А я уже и не знаю, хочу ли?

Обнимаю себя, докурив. И пытаюсь не плакать! Пожалуй-ка выпью ещё. Если душу согреть не получится, то хотя бы согрею тело.

Улыбаюсь девчонкам, стоящим поодаль. Они зовут меня присоединиться к ним, но я не иду. Я иду внутрь. За столом почти никого. Гена опять «зажигает»! Анюта тусуется возле него.

Я сажусь на свой стул. Вижу Генкину стопку. Девчонки пили вино, а мужчины — коньяк. Кажется, это коньяк? Я права?

Поднеся к носу, нюхаю. Да, точно, он! Почти полная. Опрокинув одну и поморщившись, я наполняю повторно. Прожевав лимончик, пью залпом. Вот так. И в груди так тепло! Это сердце? Если так, то я ещё способна на чувства. Если оно так горит, значит, оно ещё не умерло.

Лимон дико кислый. И мне приходится заесть его куском колбасы.

Опьянение приходит не сразу. Но приходит резко и безоговорочно! Когда выхожу покурить ещё раз, я чувствую, как земля из-под ног уплывает. И теперь мне не больно. Тошнит! Просто очень тошнит.

— Оля, что с тобой? — слышу Генкино.

— Ой, шт-т плох…, — зажимаю ладонями рот. И выливаю содержимое желудка в кашпо с цветами.

Генка меня заслоняет от взглядов своей широкой спиной. А мне всё равно, может ли нас кто-то увидеть? Я готова упасть прямо тут!

— Ген, — я хватаю его за рукав.

— Да, Оль, чего? — беспокойно отводит он от лица мои волосы.

— Ой, Ген, — опираюсь на его локоть, — Выведи меня отсюда!

— Прям щас? — уточняет.

— Прям…, — я опять ощущаю приступ острой тошноты…, — Щас! — выставляю ладонь. И блюю в помертвевшую клумбу. Всё равно тут уже ничего не растёт!

Дальше помню обрезки. Словно кто-то взял и порезал ножницами фотоплёнку… Вот я сижу на веранде, озябшая. Вот Гена выходит, держа в руках мою сумочку. Он не один, а с Анютой. Они ведут меня по какой-то лестнице. Я пытаюсь понять, куда и зачем?

Вот машина. Та самая Мазда? О, нет! Или это другая…

Вот меня выгружают. Но где? Я, сквозь сон и приступы тошноты, лихорадочно думаю: «Катя!». Наверное, произношу её имя? Так как Гена начинает меня убеждать, что он сам всё объяснит, и мне не о чем беспокоиться.

Потом отключаюсь на время. И открываю глаза на чьих-то руках. Меня несут! Но, куда? Я понятия не имею. Чувствую собственный вес. Тошнотворный привкус желудочного сока во рту. И боюсь открыть рот. Мне так стыдно!

А потом… Я лежу на постели. И уже не встаю. И понимаю, что мне наплевать, чья это постель и что будет со мной дальше. Лишь бы только эта пытка скорее закончилась. Лишь бы только тошнить перестало…

И зачем я мешала вино с коньяком? Говорят же, нельзя! Вот, я — дура…