Оля

Я не помню, как оказалась в том сквере. Помню людей. Сначала влюблённую парочку. Они сидели, как будто не видя меня. Целовались. Я подумала: «Это же мы с Женькой». Вот — он! Ещё молодой и стройный, как тополь. А вот — я. Стыдливо прячу глаза, когда он подносит к губам мои руки…

Они ушли, а вместо них появились две молодых женщины. Обе с колясками. В одной, судя по цвету, был мальчик. В другой — девочка. Я тут же вспомнила себя, гуляющей с сыном. Андрюшка всегда был спокойным ребёнком. Редко хныкал. Только хватал всё подряд. Однажды к нему в коляску упал кленовый листочек. Он долго смотрел на него, а потом улыбнулся.

Катенька была не такой. Очень вредной с рождения! Даже будучи маленькой, она уже управляла людьми. В частности, мне тембром плача давала понять, в верном ли я направлении двигаюсь.

Я вспоминала об этом, сидя на лавочке. И в этих женщинах видя себя саму. Ещё молодую и полную планов. Уже не слишком юную, но всё ещё дико влюблённую в мужа…

Вскоре сквер наводнился весёлыми криками. Детвора окружила меня, собирая каштаны. Одна из девчонок доверчиво сунула свой мне в ладонь.

— Тётенька, а почему вы грустите? Потому, что скоро зима?

Я потрогала щёку и сама для себя осознала, что плачу. Слёзы вытерла и кивнула. Просто голос пропал.

Я смотрела в пространство и думала: «Это конец». Я не хотела вставать. Я уже не принадлежала себе. Все чувства замедлились. Наверное, так замедляется жизнедеятельность хладнокровных существ? Они засыпают в снегу. И открывают глаза в другой жизни. Я подумала: «Жалко, сейчас не зима. Вот бы заснуть навсегда»…

В глаза, ослепляя меня, засветил яркий луч света. Я не сразу поняла, что это фары машины. Казалось, она так близко! Ещё немного, и она меня раздавит. Но на самом деле она была не так уж близка. Просто дальние фары. Водитель припарковался и вышел. Я очнулась. Почему-то вся мокрая.

«Неужели, от слёз», — подумала, трогая щёки. Но не только они были мокрыми. Мокрой была и одежда! Моя куртка промокла почти насквозь.

«Вот и небо плачет вместе со мной», — я даже слегка улыбнулась ему. Небу. Оно продолжало лить слёзы. Но уже осторожно, по капельке. Я поняла, что дрожу. Поднялась на картонных ногах.

Идти домой не хотелось. Там Катя. А я должна рассказать ей. Не могу же я врать своей дочери? А как! Как я ей расскажу? Об Анжеле. Об измене отца.

«Три года», — стучала в голове эта цифра. Три года он врал мне. Он спал с другой женщиной всё это время и врал. Он приходил и ложился в кровать. Он любил меня. Телом. Словами. Он врал мне в глаза. Ну, за что?

Не помню, как дошла. Как поднялась на лифте на свой этаж. Как квартира открылась. Но вместо Кати на пороге стоял Андрей.

«Женька», — подумалось сразу. Ну, вылитый Женька! В юности. Такой, каким я его помню. Каким полюбила его.

Хотелось броситься сыну в объятия, прижаться к его тёплой груди. И рассказать ему всё без остатка. Но позади него стояла Катя.

— Мам? — испуганно произнесла дочка.

Я поняла, как ужасно выгляжу, только взглянув на себя в большом зеркале в коридоре. Руки дрожали, зуб на зуб не попадал. Но не от холода, нет! От чего-то другого.

— Мам? Ты что? Ты в порядке? Мамуль, где болит? — беспокойно ощупывал Андрей мои плечи и спину.

Я так хотела сказать ему что-то. Успокоить. Ответить, что у меня ничего не болит. Что я просто очень устала. Но язык прирос к нёбу. В горле пересохло. И получилось только мотнуть головой.

— Мам, что случилось? Где ты была? Ты вся мокрая! — причитал мой любимый сыночек.

«Ну, какой ты красивый», — подумала я. Повезёт же Оксане, если вы наконец-то поженитесь…

Он отправил Катюшу ставить чайник, а сам отвёл меня в спальню.

— Так, давай-ка снимем всё это. Нужно сушить, — начал стягивать с меня мокрый свитер. Он никак не хотел поддаваться. А я не могла найти в себе силы помочь.

Под одеждой на мне была майка и трусики. Когда дошло до джинсов, сынуля взглянул:

— Мам, тебя изнасиловал кто-то?

Глаза распахнулись. Я опять вознамерилась протестовать. Но только мотнула головой, отрицая.

— Ограбил? — продолжил допрос Андрей, стягивая с моих ног насквозь мокрые джинсы.

Я прикрывала ладонями бёдра. И смотрела перед собой. Я смотрела на мишку. Тот был нарядный, с сердечком в лапах. Если нажать на живот, он говорил: «Я люблю тебя». Вот только… уже много лет он молчал. Видимо, села батарейка. А у меня никак не доходили руки её заменить.

— Мам, ложись. Давай, под одеялку? Вот так, моя хорошая, — гладил сынок мои ноги, терпеливо укутывал их.

Я подумала: «Каким же хорошим отцом ты, наверное, станешь». Захотелось сказать ему это. Но… Всё, что смогла, это молча кивнуть.

— Сейчас, чай горячий попьёшь и расскажешь, да? Расскажешь, где ты была? — как с ребёнком, беседовал он.

Я отвернулась к стене. И заснула. Наверное. Когда открыла глаза, то увидела свет ночника. В квартире было так тихо. Как будто все ушли. Мне захотелось позвать кого-нибудь. Катю, Андрея. Но голос осип ото сна, и я могла только шептать.

— Андрюш, это ты? — уточнила, когда скрипнули петли межкомнатной двери.

Но на пороге стоял тот, кого мне меньше всего на свете хотелось бы видеть.

Женька приблизился, сел на кровать. Туда, где обычно он спал.

— Где дети? — спросила, опять отвернулась к стене.

Женька вздохнул:

— Разбежались. Катька в спальне. Опять какую-то хрень слушает. Не дозовёшься! Андрюха, — с усмешкой продолжил, — На площадке. Амурами обменивается со своей Ксюхой. Глядишь, скоро женится, а?

Я знаю, что на площадку Андрюша выходит курить. Мне неприятно, что он в принципе курит! Но приказать ему бросить не могу. Ведь он взрослый. И не только хорошее ему передалось от отца. Женька тоже курил с малолетства.

— Олюнь, ну ты как? — ладонь мужа легла на бедро.

— Уходи, — прошептала ему.

— Оленька, детка моя, что случилось? — погладил он сквозь одеяло. Как будто не слышал меня.

«Наверное, правда не слышал?», — подумала я. Повторила, на этот раз громче.

— Уйди!

— Почему? — озадачился он, — Тебя кто-то обидел?

Весь мир исчез в одночасье. И этот мужчина, сидевший теперь позади, был чужим. И голос его, такой взволнованный, такой нежный, причинял нестерпимую боль.

Я закрыла ладонями уши:

— Ты, — простонала в ответ, — Ты обидел.

— Я? — повторил, — Из-за… вшей?

Я втянула воздух так резко, что голова закружилась. Закрыла глаза:

— Я всё знаю.

— О чём? — его ладонь была такой горячей, даже сквозь ткань одеяла, моя нога ощущала её. И хотела стряхнуть. Одновременно очень желая, чтобы эта ладонь продолжала держать моё тело.

— О ней, — проговорила на удивление отчётливо, словно силы вернулись ко мне, — Об Анжеле.

Ладонь его, медленно, словно змея, поползла по ноге и упала.

«Это не то, что ты думаешь», «Это не правда», «Нет никакой Анжелы», «Тебе это просто приснилось», — хотела услышать. Но услышала совершенно другое.

— Откуда? — коротко осведомился Сорокин.

Я сжала подушку так сильно, что треснула ткань.

— Она сама приходила ко мне и всё рассказала, — полились откровения.

Он помолчал, а затем произнёс, каким-то холодным и каменным голосом:

— И что же она рассказала тебе?

— Всё, — ответила я. Так радуясь тому, что не вижу его. И могу представлять себе, как он сейчас выглядит. Что выражают глаза? Какая гримаса застыла у него на лице? Он хоть немного раскаялся? Или ему наплевать?

— Это всё не имеет значения, Оля, — сказал Сорокин всерьёз.

— Женя, — назвала его по имени. Пытаясь привыкнуть к тому, что это имя теперь для меня перестало существовать, — Я подаю на развод.

— Глупости, какие, Оль! Ну, прекрати! — он опять положил свою руку ко мне на бедро, — У нас было-то с ней всего раз…

Он замолчал, когда я повернулась. Медленно. Сперва головой, а потом и всем корпусом.

— Раз? — повторила.

— Ну… д-да, — опустил он глаза, — Это ж та самая барышня! Ну, с обочины. Ты поняла? На самом деле она привязалась ко мне. Как пиявка вцепилась! Что-то придумала в своей бестолковой башке. Как эта, знаешь, маньячка? Я даже стал волноваться, что она домой заявится. Ну, и вот.

— А как же она узнала твой адрес? — впилась в него взглядом.

Глаз Женька не поднял. Так и продолжил, не глядя:

— Да я же ей сам сказал, что живу на Курской. А дом… Я не знаю! Наверное, номер машины запомнила. Может у неё в ментовке друзья есть? Это ж менты их крышуют! Она и сотовый знает. Звонила.

— И что же хотела? — спросила я. Мне просто было любопытно, насколько далеко зайдёт его ложь.

Женька потёр лоб, промычал:

— Что, что? Денег, конечно! Говорит, заплати, а иначе жене расскажу, что мы спали.

— И ты, конечно, не стал ей платить? — усмехнулась.

Мне тут же вспомнился фильм «Роковое влечение». С Майклом Дугласом в главной роли. Когда-то мы с Женькой смотрели его. Где одержимая страстью любовница преследует объект своей страсти, а затем и всю его семью.

Робкая надежда: «А вдруг это именно так?». Что, если эта Анжела действительно всё сочинила? Но… Катя. Её упоминание о дочери задело сильнее всего.

— Как-то она не похожа на проститутку, — произнесла я задумчиво.

— Ну, так она официантка! — признался Сорокин, — А это так, — хмыкнул он, — Подработка в свободное время.

— Знаешь, что противнее всего? — скривилась я, глядя на мужа, — Это то, что ты продолжаешь мне врать.

— Да почему врать-то, Оль? — озадачился Женька, — Значит, мне ты не веришь, а ей? Прямо вот так взяла и поверила?

— Что ты рассказывал ей обо мне? — надавила.

— Ничего! — утвердительно выдохнул он, — Ничего не рассказывал! Она сама нашла всё по социальным сетям.

Перед глазами стояла Анжела. И уверенность в том, что он врёт, только крепла.

— Тогда позвони ей сейчас и скажи, чтобы ноги её здесь больше не было. А иначе ты напишешь на неё заявление в полицию, — попыталась поймать его взгляд, — Ну же! Звони. У тебя сохранился её телефон?

Сорокин водил языком по зубам. Отчего его рот то и дело менял очертания.

— Оль, ну… Я уже ей сто раз это говорил!

— Скажи сто первый. При мне, — я села, подложив подушку под спину. И выжидающе глядя на мужа.

Он достал из кармана смартфон.

— Покажи! — успела я выхватить.

Женька вцепился в него:

— Оль, зачем?

— Просто, мне любопытно, — притянула я гаджет к себе.

Женька никогда не тихарился! Потому что всегда был уверен, что я его не заподозрю. У меня и в мыслях не было подозревать его в изменах. А сейчас вспоминаю «звоночки». Вроде отголоска женских духов. Или внеурочных посиделок с друзьями. Как-то раз, сев в машину, ощутила, что сидение сдвинуто с места. Вроде мелочь, но я люблю вытянуть ноги. А в тот раз не смогла…

Наверное, все эти вещи должны были по капле меня насторожить. Но осознание правды пришло вместе с той, кто и есть эта самая правда.

Я открыла его список контактов. На букву «А» не было Анжелы, что вполне ожидаемо. Однако, в журнале звонков обнаружилось имя «Аркадий».

— Ой, а кто это? — усмехнулась.

Женька закашлялся, попытался отнять телефон. Но я уже набирала…

Трубку взяли, и громкая связь предъявила мне голос Анжелы:

— Пись! Ну, наконец-то! — пропела она, — А то я уже начала беспокоиться. Ну, ты где? Эй! Ответь!

Я протянула ему трубку:

— Ответь, — прошептала одними губами.

— Алло! — нервно кашлянул Женька.

— Жень! Нам надо с тобой обсудить кое-что. Это срочно! — ничего не подозревающая Анжела принялась излагать.

— А…, — подогреваемый мною Сорокин принял серьёзный вид и сказал, — Мы уже всё обсудили.

— Как это всё? — протянула Анжела.

— Чтобы ноги твоей здесь не было, — прошептала я, выдёргивая ногу из-под одеяла, — Заявление напишу! — изобразила, как пишу что-то на ладони.

Сорокин сжал кулаки, на виске у него проступила знакомая вена.

«Сейчас ещё, чего доброго, инфаркт хватит», — подумала я.

— Ты зачем приходила к жене?! — выбрал он тактику нападения, — Я же сказал! Я же предупреждал! Чтобы ноги твоей здесь не было!

— Но я…, — попыталась вставить Анжела.

— Всё! Разговор окончен! — он оборвал разговор и посмотрел на меня. Его взгляд говорил: «Так нормально?».

Телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя Аркадия. Я взглядом дала понять, что Сорокину нужно ответить. И другого пути просто нет.

— Что ещё? — рявкнул он. Мне даже стало чуточку жалко Анжелу…

Но и та оказалась не промах.

— Слышь ты, гандон! Это я с тобой расстаюсь, понял? Это ты мне соврал, что не спишь с ней вообще! И она никакая не пьяница, — в этот раз Анжела отключилась раньше, чем он успел ей что-либо ответить.

Я тяжело вздохнула:

— Мне так жаль.

— Я вообще не понимаю, о чём она! — отбросил Сорокин смартфон.

Сзади скрипнула дверь.

«Боже ты, мой! Катька», — подумала я. Но это был просто сквозняк.

— Ладно, пойду, покурю, — буркнул Женька.

Внешне он был всё такой же. Мужчина, чьё тело я знаю почти как своё. А внутренне… Как будто кто-то другой теперь жил в нём. Дышал в нём. Смотрел на меня сквозь него.

Он обернулся в дверях:

— Мы пушистые?

По ушам резануло так сильно, словно он прокричал. А он произнёс еле слышно.

Я покачала головой отрицательно:

— Больше не мы. Ты и я.