Лена

Через пятнадцать минут нас созывают на экстренную планерку. Утренние новости удручают. После ночной атаки загорелась нефтебаза. Взрывом задело пожарную машину, в которой находились спасатели МЧС.

К нам снова везут раненых — согласно новому распоряжению, мы, как ближайшая к месту происшествия больница, обязаны принять пострадавших.

— Немыслимо, — возмущается Романова. — Мы не отделение Скорой Помощи! У нас своих пациентов под завязку.

Главврач Шестаков разводит руками.

— Пока идут боевые действия, нам придется работать в унисон с другими больницами.

Кулагин невесело ухмыляется.

— Кто будет оплачивать переработки?

Шестаков пронизывает его осуждающим взглядом.

— Aliis inserviendo consumor, — произносит резко. — Не слышали о таком, Дмитрий Борисович? Этот латинский девиз символизирует самопожертвование и служение людям. А вы, как я помню, давали клятву Гиппократа?

— Светя другим, сгораю сам, — подмигивает Кулагину проходящий мимо Малинин.

Тот отводит взгляд. Больше никто вопросов не задает.

Я устремляюсь вперед по холлу.

Малинин меня догоняет, ловит мою руку. Взгляды встречаются.

— Лен, обед отменяется. Но как только освобожусь, рванем к сыну.

Я смотрю на него.

— Уверен?

— Уверен. И знаешь… Не накручивай себя, ладно? Мне кроме тебя и Андрюши никто не нужен.

Он на миг сжимает мою руку сильнее, и от тепла его ладони навалившаяся с утра тяжесть отпускает. В сердце вспыхивает робкая надежда на то, что у нас все ещё может сложиться.

Он устремляется вперед, а потом что-то резко выговаривает Наде. Меня вместе с остальными свободными сотрудниками отправляют в смотровую.

…От происходящего у меня перед глазами все плывет. Пять лет назад я попала в госпиталь по распределению, и там творился ад. Кажется, пять лет спустя этот ад внезапно добрался до моей тщательно выстроенной жизни — но мне некогда об этом размышлять, ведь стонущие от боли пациенты с ранениями и обожженными конечностями требуют срочного вмешательства.

Но бок о бок со мной стоит Люда Евсеева, та самая медсестра из отделения кардиологии, что утром предупредила о Наде. И я понимаю, что от реальности не убежать. Ее можно только принять. Пропустить сквозь себя, стиснув зубы, отработать, а потом попытаться выдохнуть.

Нас не учили работать в таких условиях. Но мы давали клятву Гиппократа, и на первом этаже собираются все свободные специалисты.

Кулагин, Малинин, Романова — когда дело касается работы, их разногласия отходят на второй план.

Об обеденном перерыве не может быть и речи. Он у нас с Малининым попросту не совпадает — у него две внеплановых операции, а меня под завязку загружают в отделении.

Когда Малинин работает, он бывает грубым. Опытные коллеги пропускают его грубость мимо ушей, а вот Надя, кажется, в шоке.

Пробегая мимо операционной, я с глубоким моральным удовлетворением замечаю, как она тихо плачет за дверью.

Знаю, неправильно. Но ничего не могу с собой поделать.

Когда я наконец спускаюсь в столовую, там почти пусто. Только Романова восседает за столиком у окна, медленно поглощая кофе, в который щедро добавляет какой-то сироп.

Я ставлю на поднос салат и второе, параллельно набираю маму.

— Мам, как Андрюша?

Она вздыхает.

— Капризничает. Температура снова поднялась. Сбиваем каждые четыре часа.

— Катастрофа… А я даже вырваться на час раньше не могу. У нас снова завал.

— Леночка, работай спокойно. Это вирус. Через сутки отпустит. Просто надо пережить сегодняшний день.

— Мам, как только вырвусь, сразу же приеду, чтобы тебя сменить.

— Ты сама-то как? Всю ночь не спали.

— На автопилоте, — усмехаюсь невесело.

Романова указывает меня жестом на место рядом с ней.

Я напрягаюсь. Нет, я не хочу обедать в компании Тамары Денисовны, но все равно приземляюсь напротив нее.

Она вздыхает.

— Жаркий сегодня выдался денек, да? — спрашивает рассеянно.

Я киваю. Поддерживать разговор нет никаких сил.

— А ты что такая поникшая, Лена? — не унимается Романова.

— У сына всю ночь температура держалась. Едва сбили к утру. Я даже Полину Юрьевну на операцию проводить не успела… Так хотела поддержать Андрея Викторовича, но не вышло.

Она усмехается.

— Это вирус. Машенька на прошлой неделе тоже температурила. Три дня держится высокая температура, а потом все внезапно проходит. Кстати, тебе ещё не сказали? Малинин нашел другую утешительницу.

Сердце пронзает острая ревность.

— Я уже в курсе, — выдыхаю с досадой.

Романова испытующе меня рассматривает, а я с яростью накалываю вилкой салат и второе.

— Лена, а у вас с Малининым близость, когда в последний раз была? — внезапно интересуется она.

Поперхнувшись салатом, я замираю.

— Не было никакой близости, — почти шепчу.

Она изумленно приподнимает бровь.

— То есть?

Я пожимаю плечами. Чувствую себя дурой, если честно.

— Ну, какая близость, Тамара Денисовна? Вы сами посудите! У Малинина мать в тяжелом состоянии, у меня сын….

— А что ты тогда удивляешься его теплым отношениям с Надей, если у тебя с ним ничего не было? Мужчина, он, знаешь ли, существо ведомое. В стрессовых ситуациях ему требуется женское тело. Оно, как элексир, помогает снять напряжение.

Я утыкаюсь в тарелку.

— Если захочет на сторону, никакая близость его не удержит, — произношу глухо. — Вам это прекрасно известно. Чего только стоит интрижка Кулагина с Калининой.

— Кулагин кобель! — фыркает Романова. — Он таким был, когда мы познакомились, таким и останется. А Малинин всегда ратовал за семью. Ты ушами не хлопай, Лена. И обиженку из себя не строй. Уведут у тебя Андрея в два счета. Здесь у нас такие девочки работают — на вид милые, а на самом деле матерые хищницы.

Я подавленно ворочаю вилкой второе.

— Здесь вы правы, Тамара Денисовна. Но я на Малинина вешаться не хочу. Если я ему нужна, пусть меня добивается. А так… я без него пять лет жила, и ещё столько же проживу. Мне его измены ни к чему. Если он мне душу рвать на части будет из-за каждой новой медсестры, то лучше остаться сильной и независимой, чем с таким мужчиной.

Романова вздыхает. Любуется своим маникюром.

— Что ж, как знаешь. Но запомни: за мужчину надо бороться.

Я хмуро смотрю на нее. В чем-то она, конечно, права. Но у меня нет сил об этом размышлять.

В начале шестого я тороплюсь домой. Бегу по холлу, а сама чувствую себя полностью выжатой. Ноги ватные, а когда закрываю глаза, вижу кровь и бинты.

Мне хочется принять душ. Хочется пройтись по скверу, подышать свежим воздухом. Встряхнуться, перезагрузиться. Но мне надо торопиться. Дома меня ждет сын.

Двери лифта открываются. Оттуда выходит Малинин.

Он тоже выглядит уставшим.

— А я за тобой, — произносит миролюбиво. — Поехали к сыну?

Я несколько мгновений смотрю ему в глаза. И что-то неуловимо меняется. Сердце стучит быстрее. Я понимаю — нам с Малининым будет непросто. Но у нас есть сын. А значит, есть шанс на любовь.

— Поехали, — киваю согласно и беру его под руку.