Богдан отказывается от чая — под предлогом того, что к чаю ничего нет. А я купила, между прочим! Но если это не из-под моих рук, то, значит, не считается — как уведомил меня уважаемый Богдан Васильевич, увлекая на диван. Разбаловался рекордными темпами, как по мне. Но его хочется баловать, вот в чем ужас. Не все же ему меня шубами пугать.

Мы устраиваемся на диване, а он у Богдана огромный, буквой «П». Интересно, зачем ему такой?

Богдан обнимает меня, прижимается щекой к макушке. Как будто собирается с мыслями для разговора. И он прав. Нам надо поговорить. Только Богдан молчит. Видимо, слова все не подбираются. И у меня тоже. Мне очень хорошо и уютно в его руках сейчас, но я пытаюсь думать. Например, о том, как бы спросить его о том, как у него там дела на заводе. Мне, правда, интересно. Нет, не то слово. Мне надо это понимать. Я постараюсь понять. Я постараюсь разобраться в хитросплетениях этой большой нефтехимии, раз уже она меня со всех сторон окружила. Главное, чтобы этот умник не понял мои слова превратно — в стиле его бывшей жены.

И вместо этого мои мысли уползают в сторону Татьяны. Нет, о ней самой мне думать вообще не хочется. Все уже. Совсем все. Но она словно трамплин в прошлое. С Татьяной я свое прошлое закрыла. А с Богданом? Он ведь гораздо важнее для меня, чем Татьяна. Несравнимо важнее. И поэтому я вместо вопросов про работу говорю вдруг другое:

— Знаешь, как я по тебе в шестнадцать сохла?

Богдан молчит. Нормальные девушки в таком не признаются, я вот прямо нутром это чую! Я это запоздало понимаю. Но заткнуться уже не могу.

— Знаешь, до чего я дошла? Я завела левый аккаунт и написывала тебе всякую чушь. Про сны там. И прочий романтический бред.

— Незнакомка. Через заглавную «З».

Я подскакиваю. Точнее, пытаюсь, но Богдан крепко держит меня за плечи.

Поворачиваюсь, не веря тому, что услышала.

— Ты… Ты… Ты знал, что это я?!

Он медленно кивает, не сводя с меня внимательного взгляда. А вдруг сейчас, непоследовательно, внезапно, решаю, что хочу, чтобы он снова отрастил бороду. Иначе меня так и будет разрывать между двумя: гладковыбритым Бо из моего прошлого, в которого я была безответно влюблена в свои шестнадцать, и нынешним мужчиной, который стал для меня, кажется, самым важным человеком.

— Предполагал.

С ума сойти… Я не испытываю стыда или рефлексии. Прошлое все-таки осталось в прошлом. Частями. А частями — сидит сейчас рядом и смотрит на меня… Я даже слов не могу подобрать, каким взглядом. И молчать не могу!

— И о чем ты еще предполагал?

— Что ты в меня влюблена.

И тут то, десятилетней давности смущение все-таки настигает меня. И я отворачиваюсь и утыкаюсь лицом. Хочу в спинку дивана, но получается в плечо Богдана.

— Представляю, как это было утомительно для тебя.

— Очень. Тебе шестнадцать, ты сестра моего лучшего друга. Я просто не знал, что делать.

Как же это все-таки… унизительно для меня. И тут Богдан добавляет то, что переворачивает все мои мысли.

— Поэтому страдал молча.

Эти слова… Я их трактую однозначно, мгновенно, но… Но разве они могут быть правдой? Что и Богдан, тогда, десять лет назад, что-то ко мне чувствовал?!

— Страдал?!

Он прижимает меня к себе плотнее, касается губами виска.

— Может, громко сказал. Но ты мне нравилась. Очень.

— Из-за тортов, — от шока брякаю я.

— Не только, — мягко смеется он. — Ты мне просто очень нравилась. Может быть, я даже был в тебя… Не знаю! Но было нельзя.

— Почему?!

— Ну, я так тогда решил. Что раз ты еще школьница, да еще Сашкина сестра — мне с тобой мутить нельзя. Думал, подождать хотя бы до твоих восемнадцати. А там…

Сижу, медленно, со скрипом переваривая услышанное. Усваивается с трудом. Получается, и Богдан — тоже?.. Любил платонически школьницу, а трахал студентку?

Ну, кто так делает, Богдан Тамбовский?! Да еще выбрал для этого такую…

Но как же это все… Кажется невозможным!

— Ты это сейчас специально так говоришь! Чтобы мне не так обидно было. Что я по тебе безответно сохла! — это звучит инфантильно, я знаю, чувствую. Но слова Богдана слишком неожиданные. Я все никак не могу их переварить!

— Угу, — задумчиво тянет он. Гладит по плечу. — Слушай, а ты, получается, вещие сны видишь.

— В смысле?! — не улавливаю логику перехода. Голова кругом.

— Помнишь, ты писала мне, что я тебе снился. В красном пуховике, пушистой шапке, а вокруг снег, ветер, вьюга. У меня есть красный пуховик. И шапка из енота. А снег, ветер и вьюга тут в регулярном меню. Все, как тебе и приснилось. Только ты писала, что тебе было за меня страшно. Вот это лишнее.

И я снова вскидываю голову. Я не сразу вспоминаю эти свои дурацкие сообщения с левого аккаунта. А Богдан… Богдан их помнит. Значит… Значит, все правда.

Смотрю на него, открыв рот.

— Не надо за меня бояться, Ариша.

И закрывает теплым поцелуем мой приоткрытый от удивления рот.

Что-то круглое: торт, бублик, орбита планеты, колесо Сансары или галактика — я не знаю, любой вариант меня сейчас устраивает! — делает полный оборот. И все, наконец, замыкается. Встает на свои места. И становится понятно, зачем было тогда — и зачем сейчас. Только Богдан не дает мне насладиться моим только что обретенным полным знанием. Он все целует и целует меня. А потом прижимает снова к себе — крепко-крепко.

— Прости меня.

Я вообще не понимаю, за что ему сейчас у меня просить прощения. За то, что не проявил взаимности тогда, десять лет назад? А надо ли было? Были ли у нас шансы тогда? Я не знаю. Зато знаю, что сейчас все изумительно правильно.

— Тебе не за что извиняться.

— Я на тебя вчера накинулся… А тебе, наверное, нельзя.

Кто про что, а Богдан Тамбовский про секс!

— Ну… Да, — приходится соглашаться. Потому что-то врач что-то такое говорила. Про половой покой. И что беременеть нельзя полгода минимум. Про анализы. Про обследования. Про гормональную терапию. Я все это сейчас помню не то, чтобы очень четко. Единственное, что теперь ценю особо — предусмотрительность Богдана ночью. И еще одно я знаю четко. Половой покой — словосочетание какое смешное — это правильно. Ну, врачам виднее, конечно. Только покой душевный — он важнее. А для душевного покоя мне просто необходим Богдан. Рядом. Близко.

— Так и думал, — вздыхает он. — Давай, сходим к врачу.

— Мне кажется, тебе он уже не поможет. Ты безнадежен.

— А при чем тут я? — он явно не понимает, что я шучу. — Давай, найдем этого вашего… как их там… гинеколога. И сходим.

— Ты тоже?

— В коридоре посижу, — упорно не слезает с темы Богдан.

— Зачем?

— Чтобы убедиться. Что я тебе там… Не навредил.

Я прикрываю глаза. Я в шестнадцать не только вещие сны видела. Я еще и влюбилась в самого лучшего на свете мужчину.

Распластываю ладонь по его груди.

— Я нормально себя чувствую.

— А давай все-таки…

— А давай, ты меня снова поцелуешь?

Пока он раздумывает — хотя о чем тут думать! — приходится брать инициативу в свои руки. В общем, очень скоро становится понятно, зачем нужен такой огромный диван. На нем очень удобно целоваться в самых разнообразных позах. Но — только целоваться. Потому что еще выясняется, что Богдан фантастически упрям. И если он что-то решил, то сдвинуть его с этого невозможно. А он решил про половой покой — и упорно стоит на этом. Только целует мой живот, дует на места проколов, ужасается, просит прощения и снова целует.

Так мы и провели остаток выходных. Валялись в кровати, целовались, гладились — но умеренно! Богдану раз пять позвонили с работы, но, слава богу, ему больше не пришлось туда уезжать. То, что он отвечал в трубку, я не понимала совсем. Две трети — цифры. Остальное матом. А еще мы разговаривали. Немного про нефтехимию, но больше про прошлое. Это оказалось фантастически легко — говорить. Обо всем. Без запретных тем. Единственное, о чем я умолчала — это то, что рассказал мне Татьяна. О том, что потеря их ребенка — не случайность, а ее сознательное деяние.

Богдан пару раз обмолвился, тут же обрывая себя. Но я поняла. Почувствовала. Я теперь вообще очень многое про него понимала. Что он винит себя, может, даже не осознавая и не в полную силу, но все же винит — в том, что дважды не стал отцом. Что две разные женщины, беременные от него, обе потеряли ребенка. Допускаю, что тогда, когда ему было двадцать, и это была беременность по залету — он не переживал так остро. Допускаю. Но сейчас, спустя годы, когда это накладывается мою ситуацию — его упертость по поводу полового покоя понятна. И кажется от этого еще более… Об этом даже думать не получается, сплошной комок в горле и всепоглощающая нежность к нему.

И все-таки я молчу про Татьяну. Про то, что она рассказала мне. Наверное, потому, что это все-таки слишком интимная вещь, чтобы пересказывать кому-то. И не моя тайна. Хотя это Богдана вроде бы непосредственно касается. Но я решаю, что именно это прошлое должно остаться в прошлом. Может быть, я переменю свое мнение, но сейчас так. Сейчас нам и так хватает потрясений.

Но без них не обходится. Уже перед самым сном, в постели, Богдан, как о чем самом обыкновенном, произносит:

— Я завтра рано встану. Мне с утра в прокуратуру.

Я виском чувствую его взгляд. Поворачиваю голову. В его взгляде вопрос. Или предупреждение. Или все сразу.

Ладно. Мы тоже умеем быть упрямыми.

— На сколько ставим будильник?

— Ариша, тебе совсем не обязательно вставать так рано.

— Я приготовлю тебе завтрак.

И мы снова молчим. Наверное, мы слишком много говорили за сегодня. Теперь приходит время поступков.

Молча устраиваю голову на его плече. Богдан молча меня обнимает.

Я с тобой. Несмотря ни на что, я с тобой.

* * *

В этот раз никто не помешал нам съесть яичницу с помидорами. Никто и ничего. Наверное, чтобы мы, наконец, съели эту яичницу, в дело должна вмешаться прокуратура.

Мне плевать. Мы справимся со всем. И кофемашина у Богдана варит совершенно чумовой кофе. Я видела такие в Интернете. Стоит, как маленький автомобиль!

— По-моему, еще вкуснее, чем тогда, — Богдан тщательно подбирает остатки с тарелки. А я по-прежнему не понимаю, что в моей яичнице такого. И по-прежнему млею, когда Богдан хвалит мою еду.

Он в один глоток допивает кофе, встает.

— Ну, как я выгляжу?

— Небритый, — провожу рукой по щеке. — Прокурор не оценит.

— Ты же мне запретила бриться.

— Так и скажешь прокурору?

— Так и скажу.

На прощание поправляю ему воротничок рубашки и целую в колючую щеку. Ничего не говорю, просто замираю, прижавшись. Богдан поймет все и так, без слов.

* * *

Он снова уходит. Я снова жду. И не сказать, что волнуюсь сильнее. Я почему-то верю. В Богдана. В нас. В «Так и скажу».

Но руки занять все же необходимо. Делаю очередной заказ продуктов, потом все-таки набираю Зизи, а то я с ней только короткой перепиской ограничивалась. Теперь приходится держать полный отчет. Правда, речь идет только о моем здоровье. О Богдане Зизи мудро не спрашивает, удовлетворившись моим: «Я у Богдана, он сейчас в прокуратуре».

Он в прокуратуру, я на кухню. Мне и в самом деле надо занять руки, тем более, заказ уже привезли. И занять именно выпечкой. Замешиваю тесто, делаю два противня — киши с разной начинкой. А потом кошусь на упаковки со сдобными сухарями. Зачем-то же я их заказала? И творог тоже. Зачем-зачем…

Торт из сухарей на скорую руку отправился доходить в холодильник, противни с выпечкой вытащены из духовки и накрыты полотенцем. А мне снова надо чем-то занять руки. И я иду за планшетом. Не знаю, зачем взяла его с собой. По привычке, наверное. Не раздумывая. У меня основное по работе — именно на планшете. Я на короткое время зависаю на переписке, в основном и в первую очередь, отвечаю постоянным клиентам. А потом переключаюсь на другое. Изучаю местный рынок кондитерских изделий — предложение, спрос. За этим и застает меня звук открывшейся двери. И я встаю и открываю холодильник.

Так и встречаю Богдана в прихожей — с тортом в руках.

— Ух ты, какие хлеб-соль…

— Это не хлеб, это сухарики. Торт, — поворачиваю ему торт срезом. — На скорую руку. Из сухарей.

Богдан какое-то время смотрит на этот срез, потом запрокидывает голову и хохочет.

А я смотрю на него и думаю только об одном. Если человек так смеется — значит, никаких по-настоящему плохих новостей нет.

— Не придется мне привыкать к сухарям, — Богдан поднимает голову. Губы у него все еще подрагивают. — Отбился.

У меня почему-то слабеют руки. Приходится сильнее стискивать форму.

— Правда? — губы не очень слушаются, и получается шепотом.

— Правда, — он перестает улыбаться.

— Тогда… Тогда я это выкину. И сделаю новый.

— Ничего подобного! — Богдан тянет на себя форму, и я выпускаю ее из рук. — Это я тоже сожру. Чего зря твоим трудам пропадать.

А потом Богдан отправляет форму на полочку для ключей и, наконец, обнимает меня. Зарывается лицом в волосы.

— А что у нас сегодня на обед, милая? Чем так вкусно пахнет?

* * *

Богдан косится на оставленный на кухонном столе планшет. А там объявления по тортам на заказ.

— Ну, что скажешь? Как оцениваешь состояние рынка?

Пожимаю плечами неопределенно.

— Мне кажется, есть незанятая ниша.

— Ниша — не то слово. Тут конь не валялся. Торт вкусный просто негде взять!

— Слушай, я…

— Я тебя заказами обеспечу. Я тебе такую рекламу сделаю!

И снова все замыкается в бублик, в колесо Сансары, в торт. С них началось, ими и… Но неужели мы говорим об этом, Богдан? О том, стоит ли мне занять нишу тортов в городе вечной мерзлоты и большой нефтехимии? Или о чем-то другом?

— Не знаю, — отворачиваюсь к окну. — Я подумаю.

Его ладони ложатся мне на плечи. Губы приживаются к затылку.

— И думать тут нечего. Я тебя все равно теперь никуда не отпущу.

— Да? — я говорю это только чтобы что-то сказать. Когда тебе говорят: «Я тебя не отпущу» — это, оказывается, напрочь отбивает способность соображать.

— Да. Не отпущу. Запру, привяжу, но никуда уже не отпущу. Так что придется закрывать нишу, Ариша. Мы тут погибаем без твоих тортов.

Да кто так делает, Богдан Тамбовский?!

Резко поворачиваюсь в его руках.

— Мы?!

Он смотрит серьезно. И я, как когда-то, тону в его серых глазах.

— Я. Я погибаю без тебя. Не уезжай.

Утыкаюсь лбом в его плечо. Вот оно и замкнулось. Совсем. Окончательно.

Закидываю руки Богдану на шею.

— Знаешь, я, похоже, в шестнадцать не только сны вещие видела. Я еще и умудрилась влюбиться намертво.

Он наклоняет голову, прижимается щекой к моей. Колючая. Родная. Необходимая.

— И я. Я тоже. Только… Только боялся, что опоздал.

— Ты не опоздал.

Мы стоим так, обнявшись, бесконечно долго. А потом Богдан вдруг отстраняется. Глаза у него совершенно шальные.

— Так, слушай! Я же совершенно забыл!

Что?! Что-то еще случилось?!

— О чем?

Он улыбается — широко и абсолютно счастливо.

— Поехали покупать тебе шубу!

* * *

— Какой интересный торт, — Богдан смотрит на переливы розовой и голубой глазури, наклонив голову.

Я достаю из подставки нож.

— Это торт для гендер-пати.

Богдан уже знает, что это, но все равно вздергивает бровь.

— То есть, ты на моем дне рождения тренируешься печь торты на заказ?

Я отрезаю кусок и плюхаю ему на тарелку.

— Живешь с кулинарной феей — привыкай быть объектом экспериментов.

Он, наклонив голову в другую сторону, смотрит на торт.

— А как понять, это торт-мальчик или торт-девочка?

— Пока никак. В настоящий гендерный торт я добавлю в тесто краситель — розовый или голубой. Ну, пробуй, давай.

Он отламывает кусок, кладет в рот. Зажмуривается. Все, можно уже ничего не говорить, все и так понятно. Но Богдан все-таки добивает меня.

— Ты нам такой сделаешь?

Провожу рукой по бородатой щеке — родной, любимой, необходимой.

— Когда время придет — обязательно.

* * *

Время пришло. На нашу семейную гендер-пати приехали все — и папа с мамой, и брат с семьей в полном составе: Зизи, Натуська и пухлощекая Вероничка. Саша счастливый отец двух дочерей.

— Ну, давай, давай! — Сашка, кажется, в самом большом нетерпении. Богдан косится на меня. Я-то знаю. А он — нет.

— А давайте поспорим на коньяк, — предлагает папа. — Пока время еще есть! Я лично ставлю на внука — для равновесия. — Обнимает и прижимает к себе Натсусика. — Две внучки у меня уже есть.

— На такие вещи не спорят! — не соглашается мама. — Ну же, Богдан, давай, не томи.

Я протягиваю Богдану пузатый бокал. Обычно это делают в двери руки, но у нас все не как у других. Потому что я-то точно знаю, что внутри этого торта. Какого цвета там бисквит. Я сама его и пекла.

Богдан резким движением вонзает бокал в торт, поворачивает, смотрит озадаченно. Потом заглядывает в срез, на розовые и голубые коржи.

— Я не понял. Ариш… Это торт-мальчик или торт-девочка?

Улыбаюсь, прижимаясь щекой к плечу мужа.

— А ты сам не догадываешься?