Мне очень плохо.

Так сильно я болела лет в восемнадцать. Как раз после побега. Врачи сказали, что тогда наложился стресс, условия жизни, ну и пробежка прохладной ночью тоже сказалась.

Три дня практически стерлись из памяти. Я помню, что как в тумане слышала голоса, иногда чувствовала уколы в руку, а потом опять соскальзывала в глухой тяжелый сон.

Но все время где-то на краю сознания что-то поддерживало меня.

В прошлый раз такого не было, я сражалась сама.

Я медленно открываю глаза, понимая, что снова могу воспринимать реальность. А теплое ощущение в моей руке не исчезает. Очень медленно перевожу взгляд с потолка влево. Слабость такая, что, кажется, даже глазные яблоки едва двигаются.

— Илья… Романович?! — а с голосом то у меня что? Пищу как мышь.

У меня продолжается бред? Или это глюки? Может, у меня мозг повредился?

Я в палате. Это абсолютно точно, так как обстановочка специфическая, как и запах. Рядом с кроватью стоит кресло, в котором сейчас дрыхнет Илья Романович. Причем, судя по его виду, спит он тут не первый раз. Я только тупо смотрю то на его телефон, зажатый в руке, то на слегка помятую рубашку, то на растрепанные волосы.

Внутри что-то сжимается, пробивается сквозь тупую слабость.

На этот раз не паника. Хотя мы с ним одни, я слабая, как котенок, а дверь закрыта.

Нет, где-то в самой глубине тела у меня точно трепещет теплый огонек. Совсем слабый, кажется — дунь и исчезнет.

Осторожно шевелю пальцами, которым так удобно в ладони Ильи Романовича.

Нет, с моим мозгом точно какая-то непонятная хрень происходит!

Может, высокая температура не прошла бесследно?

Опять двигаю пальцами. И тут же чувствую как ладонь на миг сжимается.

Илья Романович садится с таким видом, точно не спал, а так — задумался на минуту о смысле жизни.

— Дарья Владимировна, надоело косплеить Спящую Красавицу? Костюмчик у тебя так себе, кстати. И ты все же похрапываешь. Хотя спишем это на насморк.

Тупо смотрю на него.

Сидит мужчина. Близко. Возвышается практически. В комнате, где мы одни.

Почему я не пытаюсь уползти подальше?

Почему внутри меня вместо паники только легкое беспокойство?

Это какое со мной великое колдунство совершили, пока я практически без сознания валялась?

— Это был грипп, да? — хриплю шепотом. — Просто в прошлый раз мне так плохо было именно во время гриппа.

— Он самый. — Илья Романович взъерошивает и без того растрепанную шевелюру. — Но меня он, так сказать, по касательной задел, а ты конкретно так свалилась. — чуть наклоняется ко мне. — Знаешь почему?

Сглатываю невольно, так как голос у мужчины чересчур ласковый.

— П-п-почему?

Врать не буду, глаза у него все таки красивые. Такой зеленый цвет редко встретишь. Но сердитые…

— Организм ослаблен. — ласковый тон переходит в сердитое шипение. — если верить врачам, а я им верю, то ты, дорогая моя, довела себя практически до нервного и физического истощения. Спишь мало, ешь мало и плохо, работаешь как лошадь. А тебе напомнить, что председателем колхоза она так и не стала?

— Илья Романович! — от возмущения аж привстаю, но тут же падаю.

Ощущение, что даже ложку с трудом смогу сейчас держать.

— Я тридцать четыре года Илья Романович. — сообщает он все тем же сердитым тоном. — Значит так, ты просила меня о помощи? Ты ее получишь. С работ увольняешься.

— Ой! — я вспоминаю, что заболела так резко, что даже не сказала никому и ничего.

Но Илья Романович сегодня прямо в ударе. Такое чувство, что мысли читать научился.

— В квест-руме ты больше не работаешь. — отрезает так грозно, что мне хочется спрятаться под одеялом, как в домике. Удивительно, что при этом мне не страшно, как обычно, а скорее — стыдно.

— Вы не обязаны… — мямлю, глядя куда угодно, только не на него.

— Твоему боссу я позвонил, он просил передать, что твоя задница напрашивается на ремень. Но так как я, напоминаю, добрый, то мы обойдемся моральной трепкой. Потом я позвонил эээ… Карине Олеговне, которая была более сдержанной в словах, но также просила передать, что она на тебя крайне сердита за такое пренебрежение к здоровью. Так что ты лечишься, восстанавливаешься и радостно начинаешь работать у меня домработницей, если уж хочешь зарабатывать.

— В смысле хочу? — все еще переживаю за то, что так по-глупому свалилась. — Илья Романович, а у меня выбор есть что ли?! Я тут как бы одна! За общагу платить, еду покупать, одежду…

— Все, все, ты мне сейчас лицо обглодаешь, судя по взгляду. — он аж ладони перед собой выставляет. — Значит так, лечишься молча, не ворчишь, делаешь все, что скажут врачи. Кстати не переживай насчет общаги, место останется за тобой. Но жить ты будешь у меня!

— Илья Романович…

— Молчать! — это ж надо уметь не кричать, а говорить таким тоном, что невольно хочется вытянуться в струнку. — Лежать! Лечиться!

Нормальный вообще?

Но спорить у меня, во-первых, нет сил. Во-вторых, просто не хочу. Ловлю себя на мысли, что я ведь привыкла полагаться только на себя.

Когда это началось?

Наверное, когда я в одиннадцать лет пожаловалась матери на то, что не могу всю ночь укачивать новорожденного братца. И в ответ получила по заднице прутьями. И указ, что это мне тренировка. И что мои будущие дети не будут ждать, пока их мама выспится.

Я помню тот день. И сейчас, пока Илья Романович говорит, что ему пора ехать, но он вернется, только машу ему рукой, а сама вспоминаю.

Надо же прямо вот как врезалась в память дата: пятнадцатое сентября, тогда шел дождь, у меня был насморк, но сказали, чтобы капнула сок лука и не ныла.

После этого поняла, что надеяться надо только на себя. Поэтому сделала все, чтобы меня заметили местные целители, как их называли. По мне — шарлатаны, но выбора в общине не было. Никаких лекарств, кроме… антибиотиков. И то лишь потому, что, по словам Арсения, после апокалипсиса их можно будет найти в аптеке. Или научиться делать самим из плесени, которая вырастает на хлебе.

Говорю же, выбора особенно не было. Либо учишься лечить себя сама, либо доверяешь жизнь и здоровье древним сварливым бабкам.

После того, как три роженицы умерли вместе с детьми в течение месяца, пришло еще одно понимание. Рожать я буду только в роддоме.

Не хочу вспоминать о тех днях, но они вылезают сами собой. Выползают оттуда, куда я их запихнула в свое время.

Десять дней в больнице! И, вот честное слово, но лучше бы лежала в обычной палате, а не в вип. Которую Илья Романович оплатил, а мне, когда посмела пикнуть, показал фигу и сказал, что больным слова не давали.

А сам прямо здоровый, да?!

Уколы, капельницы, таблетки, опять уколы. Ну такое себе развлечение, честно. Оставалось только зависать в телефоне, читать новости чата нашей группы и то и дело вносить в черный список долбаного Велицкого. К счастью, придурок перестает доставать пошлыми сообщениями где-то дня через два после того, как я очухалась.

А вообще грипп открывает мне глаза на многое. Например, на то, что Илья Романович очень даже нормальный. Нет, в смысле, я и так это знала и знаю. Но тут он просто превзошел себя. Мало того, что каждый день приходит, так еще зачем-то таскает еду и принес планшет. Причем не мой, который еле дышит, а новенький, хорошенький. Сказал, что у него лишний завалялся.

Это как вообще?!

Как новый планшет может заваляться?!

Но соглашаюсь, конечно, взять его на время. Самое то делать задания и смотреть фильмы.

Грипп гриппом, но учебу никто не отменял.

А, да, еще болезнь помогла мне понять, что друзей то у меня в группе нет. Вообще.

Нет, одногруппники написали, чтобы поправлялась. Но никто не пришел.

Хотя вру, Ева и Лекси рвались и рвутся навестить, но, конечно, я не разрешаю, да и мужья тоже не пускают. Беременность и грипп не сильно совместимы.

Зато мы много разговариваем и по телефону, и по с видео.

— Я тебя убью, Дашка! — Карина на экране планшета правда выглядит сердитой.

— Не надо, меня грипп чуть не того. Не стоит за ним повторять. И вообще, что ты злишься?!

Где-то за спиной Карины слышится хохот, а потом на экране появляется небритая морда Ивара — ее мужа.

Иногда ловлю себя на мысли, что его можно в Палату Мер и Весов. Типа, смотрите, дамы, вот какой спутник жизни считается идеальным.

Но опять же, каждому свое.

— Мать, ты Каринку злой просто не видела, повезло тебе. — сообщает кандидат в Палату Мер и Весов. — Она уже успокоилась.

— Сгинь. — фыркает на него Карина, но при этом улыбается. — Даша, а ты не удирай, ты сейчас будешь меня слушать и каяться.

— Да мне удирать сложно. — вздыхаю в ответ. — Мне задницу искололи, даже ходить больно. Карина, ну не злись! Я взрослый и самостоятельный че…

— Червяк! — рявкает подруга. — Желтый земляной червяк ты, зараза такая! Дарья, всех денег не заработаешь. И потом, вот смотри, ты пахала, пахала, а в итоге свалилась.

— Больничный взяла. — ворчу себе под нос упрямо.

— Уволилась. — грозит мне пальцем Карина. — Ты мне тут мозги не пудри, дорогая моя. Твой Илья все разрулил. Ну мужчина, а просто клад!

Откуда-то издалека слышу медвежий рев. Ну да, Ивар бесится, когда его жена говорит приятные вещи про других мужчин.

Я опускаю взгляд. Что-то Илья Романович много на себя берет, если честно. Даже неловко как-то.

— Неловко спать на потолке — отрезает Карина, а я икаю от неожиданности, понимая, что нечаянно сказала фразу вслух.

— Между нами ничего нет!

— Зря! — отрезает Карина. — Поверь, ни один мужчина, каким бы идеальным не был, не согласится помогать девушке, если она ему безразлична. Точнее, нет, не так. Он поможет, но не станет мотаться в больничку каждый день, разруливать все с преподавателями, с работой.

— Илья Романович — подчеркиваю, что называю его по имени-отчеству. — со студентками не встречается! Он считает нас теми, кто в отношениях со взрослым мужчиной приносит больше вреда чем радости.

Карина вздыхает с таким видом, точно я сейчас сказала самую большую глупость.

— Никогда, ну вот просто никогда не надо обобщать какую-то группу людей. Ивар в свое время западал на высоких роскошных девушек. А в итоге замуж позвал меня.

— Ты красивая! И умная, и сильная, и… и…

— И я почти год жила с ним в одном доме просто так.

Оп-пачки, а вот этого не знала. Карина о своей личной жизни не сильно распространяется.

— Ну вот… видишь…

— Потому что к тому момента он в меня втрескался. — продолжает подруга, глядя мне в глаза. — По уши! Поэтому терпел, когда я орала во сне от ужаса, когда я приходила спать в его комнату, потому что только там кошмары исчезали.

— Я сплю отдельно! Блин, Карина, ты же знаешь, что я к мужчине не подхожу! Илья Романович просто… ну… поможет мне…

— Как?! — от удара узкой ладонью по столу я подпрыгиваю на кровати и ойкаю от боли. Все же задница реально болит от уколов.

Зато чувствую себя гораздо лучше. Разве что насморк остался и еще такая легкая слабость, которая проходит с каждым днем.

— Ну… он просто рядом.

Карина делает “фейспалм”.

— Даш, ты знаешь, что я предпочитаю говорить правду. И в лоб. Так вот, если ты привыкнешь чувствовать себя в безопасности рядом с Ильей, то не факт, что это сработает и с другими мужчинами.

— Ты не можешь утвер…

— Могу! Вот именно я — могу утверждать такие вещи!

Карина вдруг прикусывает губу, вздыхает. Но продолжает твердым голосом:

— Мою историю знают лишь три моих подруги и их мужья. Да, только они. Теперь будешь знать ты. “Феникс” создан для женщин, попавших в трудную ситуацию потому, что я сама побывала в ней. В восемнадцать лет меня отдали мужчине, который… после которого я не могла думать даже о поцелуях. Ивар знал это, он ждал и помогал. После того урода моя спина была вся в шрамах. То есть натурально вся! Я два года их убирала шлифовкой! Так вот, прошло куча лет, я выжила, помогаю другим. Но единственный мужчина, кому я доверяю и с которым могу быть это Ивар! И он им останется, потому что только с ним ощущаю себя в безопасности.

Я сглатываю. Почему-то в горле стоит комок.

Мне сказать то нечего. Типа “сожалею”? Звучит неестественно. Заплакать? Не могу, я разучилась плакать еще когда жила в общине.

Поэтому просто шепчу:

— Зато у тебя самый лучший мужчина.

— Да. Для меня он самый-самый. Так и ты, Дашка. — грустно улыбается мне. — Не факт, что твоя идея сработает. А если и сработает, то нет гарантии, что с другим мужчиной ты опять не забьешься в панической атаке.

Я натурально подвисаю. Ничего себе новые знания мне на голову высыпались. Если честно, всегда думала, что Карина просто когда-то встретила Ивара, они влюбились, поженились.

А тут вон оно чего!

Разговариваю с подругой на каком-то автопилоте. А потом кладу планшет на тумбочку, а сама поворачиваюсь на бок и тупо смотрю в окно. Там весна уже намекает, что сумела захватить власть. Воробьи чирикают, точно приветствуют солнце. И голые ветки выглядят по-другому. Слово просыпаются и медленно потягиваются.

Слова Карины не хотят уходить из головы.

Я ведь за эти дни вообще не задумывалась о некоторых вещах. А сейчас, когда грипп удрал, а в голове прояснилось…

В общем, Илья Романович уже кучу раз сидел со мной в палате. Дверь закрыта, больше никого рядом нет, а мне не страшно. Наоборот.

Мне зашибись.

Переворачиваюсь на спину и теперь туплю, глядя в потолок. Его пересекает тонкая трещина.

Пытаюсь представить, что сейчас в палату войдет, допустим одногруппник Артур.

— Фу, нет! — резко сажусь, отчего голову слегка ведет.

М-да, как говорится: просчиталась, но… где?

* * *

Десять дней спустя

— Илья Романович, вы прямо вот настаиваете, чтобы я ехала с вами?

Я одновременно натягиваю сапоги, ищу шарф и смотрю на мужчину, который терпеливо ждет, пока я соберусь. А пока тискает своих котов.

— Я не настаиваю, Даша, — сообщает он, продолжая чесать Груздеца за ухом. — Можешь ехать на автобусе, без проблем. Просто это странно, учитывая, что живем мы в одной квартире, ты только-только поправилась и на улице не сильно хорошая погода.

Невольно скашиваю взгляд за окно. Ну да, с утра прямо ливень, отчего на тротуарах смесь снега, грязи и уныния. Я прямо уже чувствую как мои несчастные сапоги промокают.

Мрачно перевожу взгляд на Илью Романовича. Стоит как всегда модный и красивый.

Матерь котья, я что его сейчас красивым назвала?!

Хотя да, я же с самого начала это осознавала.

Тогда почему сейчас мне хочется покраснеть и начать так ножкой водить по паркету туда-сюда.

— Знаете, Илья Романович… — глубоко вздыхаю. — Вы опять правы. К тому же с вами в машине лишний раз проехаться не помешает. Это ведь тоже закрытое пространство. Только высадите меня за квартал.

— Чего вдруг?

— В смысле?! У вас в универе куча поклонниц, многие из них на машинах и…

— Могу высадить. — пожимает он плечами, спуская Груздеца с рук. — Только не забывай, что сейчас все тает, плюс дождь. А ты…

— Да, да, я после гриппа, помню. Просто…

— Просто, Даша, ты паришься по фигне. Но, повторюсь, попросишь — высажу. — чуть вздергивает бровь, так как на меня вдруг опять нападает остаточный кашель.

Первые дни после больницы я еще старалась его сдерживать. Пока Илья Романович раздраженно не сказал, что он прекрасно знает о том, что девочки могут болеть, сморкаться и кашлять.

— Вы всегда по-свински правы.

— Потому что я не держу в голове какие-то страхи и предубеждения. — пожимает плечами и кивает на дверь. — Выходи уже, а то оба опоздаем.

Когда я заподозрила неладное?

Точно не сразу. В группе я общалась со всеми на уровне “привет-пока-чего задали”. Поэтому не обратила внимание, что рядом со мной все как-то резко замолкают. Даже Рита, обычно та еще болтушка, но даже она только буркает “привет” и все.

Впрочем, парни общаются как всегда. Я первые три пары то и дело дергаюсь и оглядываюсь, боясь придурка Велицкого, но его нет в ближайшем обозрении.

Часть одногруппниц ведет себя странно. О чем-то шепчутся, но когда я подхожу, то мигом замолкают.

А еще я ловлю на себе взгляды. То в аудитории, то в коридорах. То и дело вижу как очередная студентка смотрит на меня.

Вообще это странно. Обычно я весьма неплохо изображаю невидимку. И сегодня одета как всегда: все объемное и скучное по цвету.

Чего они пялятся то?!

Я все же немного тормоз.

Только возле кофейного автомата до меня доходит. Причем резко и внезапно.

Так же резко и внезапно на моем свитере оказывается горячий кофе. А девушка, вылившая его на меня, фыркает и уходит.

Серьезно?

То есть она думает, что я сейчас тут буду стоять и обтекать?

В сумке как раз есть бутылочка воды.

Догоняю девицу и просто устраиваю ей самый настоящий прохладный душ.

— А-а-а-а-а-а-а!

Ну чего орать то?! Вода же, не кислота!

И к тому же на лицо все равно не попала, так что макияж не потек.

— Дура! — ох, ну и разоряется.

Между прочим, кофе был горячий. И теперь кожу под свитшотом неприятно жжет.

И, конечно, мы привлекаем к себе внимание.

Вон уже на телефончики снимают.

Кто-то откровенно ухмыляется, кто-то шепчется.

— Рука дернулась. — сообщаю с ухмылкой. — Как у тебя.

— Оп-па, женские бои без правил?

М-да, ну и придурки у нас иногда водятся.

— Ты знаешь сколько эта кофточка стоит?! — разоряется девушка, суча ногами. — Да ты, млять, таких денег небось ни разу в жизни не видела.

— Такие точно видела. — успокаиваю болезную. — Знаю эту фирму, кофточка позапрошлого сезона, сейчас продается со скидкой семьдесят процентов.

Смешки становятся сильнее, а я только качаю головой.

Никогда не понимала эти писки насчет брендов.

А их я неплохо знаю, так как Карина и Ева таскают всякие крутые шмотки. Ну и рассказывают мне иногда про них.

Кофточку в свое время запомнила случайно. Помню смотрела на нее и думала, что цвет классный: такой пастельно-розовый, очень нежный. Точно зачерпнули зарю и окунули в нее ткань.

— Эй, что за шум, а драки нет? Или уже есть?

Илья Романович возникает за моей спиной как демон из портала. Я вдруг как-то слишком остро чувствую как он близко стоит.

И этот его парфюм. Запах, который хочется буквально пить.

Сердце пускается в пляс. Как пальцы.

Бутылка падает, но всем плевать.

Потому что тут прямо итальянские страсти, да?

— Илья Романович! — о, смотрите, орать перестает, зато теперь трогательно округляет глаза и бровки так домиком делает.

Котик из Шрека прямо отдыхает.

— Ну? — голос у Ильи Романовича прям такой, что вода на лету замерзает.

— Эта, — девушка тычет пальцем в меня, — эта… вылила на меня воду! Теперь кофта испорчена! А она…

— …позапрошлого сезона. — ехидно сообщает какой-то парень из собравшихся вокруг нас.

Илья Романович задумчиво разглядывает кофточку. Ну и заодно, конечно, демонстрируемые вторые девяносто.

— Хреновое качество у вашей одежды… — он делает паузу.

— Евгения. — с придыханием сообщает девушка. — Евгения Зарубина. Что вы, это же бренд!

— Ну… значит бренд хреновый. — пожимает плечами. — И зачем же вы, Арсеньева, вылили воду на брендовую кофточку Зарубиной?

Обжигает взглядом глаз. Не злым, а скорее смеющимся.

А я что? А у меня внутри какая-то хрень творится. То жар, то холод, то мурашки стадами скачут.

— Она на меня кофе вылила. — сообщаю честно, глядя прямо в глаза. — До сих пор больно! — жалоба вырывается точно сама собой.

— И за что вылили? — теперь Илья Романович разглядывает эту Евгению.

— Я не выливала! В смысле это вышло случайно! Я извинилась, а что еще делать? На колени встать?

— Не стоит, здесь пол грязный. — Илья Романович разглядывает студентов. — А я сейчас не понял, что здесь за народные собрания? Драки нет, все живы и целы, а как сношают мозг я вам не покажу, у вас документов нет. Брысь по своим делам!

Как, вот как у него это выходит?! Даже голос не повысил, а все разбежались. Только Евгения стоит и поджимает губы.

— У вас что-то еще, Зарубина?

— Ничего. — а потом отворачивается, но я слышу шипение разъяренной кобры у которой выдрали зубы:

— Все равны, но некоторые равнее.

Я невольно вздрагиваю.

До меня доходит. Лицо вспыхивает и начинает колоть сотнями мелких иголочками.

А ведь я предупреждала!

В универе невозможно что-то утаить!

— Стоять!

Замирает не только Зарубина, но и я вытягиваюсь стойким оловянным солдатиком.

Ну ведь была же невидимкой! У меня почти получалось!

— За мной. — голос у Ильи Романовича мягкий и… ледяной.

Я невольно сглатываю. Он же сейчас в тихой ярости! Видно по тому, как сжимаются челюсти, как зеленые глаза становятся точно листья подо льдом.

— Не тебе. — уже добавляет мягче, когда я делаю шаг. — Зарубина, пошла! Быстро! Дарья, — быстрый взгляд на меня. — Зайдешь после пар. Сейчас топай в нашу поликлинику, пусть посмотрят нет ли ожога.

Молча сматываюсь.

В поликлинике выясняется, что ожога нет, да и сама кожа не покраснела и почти уже не болит. Но все равно мне мажут ее какой-то прозрачной дрянью, после чего советуют больше ничего на себя не проливать.

Ну да, я ж каждый день встаю с мыслью, что надо принять душ горячим кофе!

Сейчас неодобрительно молчащая аудитория меня почти радует. Хотя бы могу посидеть спокойно и все обдумать.

Мне очень хочется забиться куда-нибудь подальше. Чтобы переждать это время.

Физически ощущаю чужие взгляды.

Они жалят. Больно.

Стараюсь сидеть с идеально прямой спиной. Взгляд в планшет, который у меня новенький. В смысле старенький для Ильи Романовича, но новенький, так как его отдали мне.

Но сейчас хочется засунуть его поглубже в рюкзак. Потому что мне кажется, что все смотрят на него и ухмыляются, представляя каким местом я его получила.

Зажмуриваюсь на секунду.

Так, стоп! Никто ничего не думает. А если думает — их проблемы.

Глубоко вдыхаем и выдыхаем. Как там говорят: мне с ними детей не крестить.

Но все равно скребет внутри.

А еще поднимает голову страх. Теперь я на виду, обо мне сплетничают.

Вдруг услышит кто-то оттуда ?

Да они уже забыли про тебя? Или нет?

Матерь котья, можно я головой о стол побьюсь!

* * *

Оставшиеся две пары проходят как в тумане. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на учебе. Но внутри снова и снова переживаю происшествие в коридоре.

Едва слышу звонок, как срываюсь с места и буквально мчусь по коридорам в сторону кабинета Ильи Романовича. При этом постоянно кажется, что мне в спину смотрят абсолютно все. Даже каменные львы между вторым и третьим этажом.

Торможу у самой двери. Очень хочется войти с ноги, но вместо этого прикусываю губу и коротко стучу.

— Да.

Фух. Сидит один и не сердитый, а задумчивый. Еще и ноги закинул на стол.

— Дарья Владимировна, а Дарья Владимировна, — тянет, внимательно разглядывая меня, — Станислав Велицкий тебе знаком так?

Нет, не задумчивый, а все же злой, как собака.

Но при этом пугающе спокойный.

Осторожно устраиваюсь на стуле, напротив Ильи Романовича.

Наверное, не надо сейчас думать о том, что в случае чего нас стол разделяет?

Не на меня же он зол. Да и не верю, что он мне что-то сделает.

— Даш…

Точно, вопрос!

— Знаю, конечно! Придурок достает меня! — выговариваю в сердцах. — Я из-за него тогда из общежития решила съехать! Долбодятел, извините, пожалуйста! А что?

Илья Романович присвистывает.

— Ох, Даша, Даша. Книжку почитать не прбовала?

Совсем что ли?!

— Что-о-о?!

— Книга Карнеги “Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей”, вроде так называется.

— Знаете что! Я не дура! А вот Велицкий наоборот, потому не понимает ни нормальных слов, ни мата, ни игнорирования! Вы, мужчины, порой думаете не головой, а…

Осекаюсь, осознав, что стою, упираясь руками в стол и почти ору на Илью Романовича.

Что-то, кажется, мы не туда свернули.

Интересно, что мое выступление Илью Романовича даже немного успокаивает.

— Так-так-так, Арсеньева, — сам тоже наклоняется в мою сторону, ноги убирает со стола. — Чем мы там думаем?

— Сами знаете чем!

— Ладно, ладно, я понял, что Велицкий тебе не нравится. Значит, не будешь против если я с ним обстоятельно побеседую?

— Чего вы сделаете? — падаю обратно на стул.

Теперь уже Илья Романович встает и потягивается.

Я бы сравнила его с ирбисом. Может, банально, но он правда напоминал этого спокойного и даже слегка вальяжного хищника.

Ага, а еще у ирбисов очень острые крепкие клыки и когти.

— Илья Романович, а при чем… — тут паззл у меня в голове сложился.

— Да ладно! — выдыхаю пораженно.

Нет, ну одно дело доставать меня, но распускать слухи.

Да и зачем?!

— Ну вот Зарубина весьма конкретно выразилась кто именно рассказал ей, что мы с вами, Даша, любовники.

На миг закрываю глаза. Так, выдыхаем и принимаем реальность и проблему.

Пару секунд от души мысленно матерюсь.

— Я никого не оправдываю, Илья Романович, но это точно? Он ведь тоже мог услы…

— Не, не мог. Я поспрашивал кое-кого. Велицкий весьма активно распускает слухи с помощью своих шакалят. Страшная вы девушка, Дарья. Мужиков вон на глупости вдохновляете.

Ох, как же хочется его стукнуть!

А никак, Даша, никак. Ирбисов не бьют. От них прячутся.

А ты сидишь тут и офигеваешь.

— А… зачем?!

— Ну ты же обломала парня, Дарья. Причем делала это не раз и не два, судя по-всему. В общем, видимо, проследил он за тобой, увидел нас двоих, понял, что живем в одной квартире вот и обиделся. А вообще дурак, конечно. — качает головой. — Детская глупая выходка. Нашел на кого тявкать… щ-щ-щенок.

— Илья Романович, вы что задумали?!

Матерь котья, надеюсь, это не то о чем думаю?!

— Даша, — а голос то какой ласковый. — Ну ты же не думаешь, что я его бить собираюсь.

Нет, блин, я именно это сейчас и думаю!

— Мне не десять лет, чтобы решать проблему кулаками. — продолжает мужчина, разводя руками. — Меня больше интересует как прекратить эти слухи. Они тебя беспокоят.

Не вопрос, а утверждение.

— Да пусть болтают, — главное делаем убедительный вид. — надоест и перестанут!

Но сначала мне нервы вымотают.

Я могу сколько угодно уверять всех, что мне все равно. Это вранье. Мне не страшны сами слухи, мне страшно то, что они вокруг меня.

Я перестала быть невидимкой.

Значит, меня могут найти. Если ищут.

От этого в горле пересыхает, хочется забиться под стол и притвориться тумбочкой для ног.

Потому что никому нет дела до тумбочек.

— Нет, Даш, пока они затихнут — ты сто раз психануть успеешь. А нам с тобой это надо?

Что такое “нам с тобой”?

— Не надо, конечно. Но что сделать? Будем всех уверять, мол неправда? Так не поверят. Вы же понимаете, Илья Романович, что интереснее верить во что-то с перчинкой, а не в заверения отсутствия этой самой “перчинки”.

— Ну да, ну да. — потирает рукой модно небритый подбородок. — Даш, а давай ты моей невестой станешь?