Домой они ехали вместе, но каждый на своей машине.

Начинало темнеть, и Ральфи включил радио, — не для того, чтобы слушать, а чтобы создать посторонние шумы, которые помогут забить мысли, которых было до отвращения много. Об Алисе, о Чарли, о самом себе.

Услышанное в ресторане отдавалось протяжными стонами, идущими откуда-то из глубины, как будто не он сам, а нечто дикое и необузданное внутри него металось и скулило, не желая признавать очевидного.

Даже там, где нет и не найдется вины, останется ложь, ставшая теперь очевидной, лишившая возможности откреститься и закрыть глаза, сделав вид, что ничего не было.

Пока они сидели за тем столиком, Чарли говорил, а он слушал, а, значит, не мог теперь сделать вид, что не понял и не знал.

А значит, придется принимать меры.

Какие — Ральфи не знал.

Лос-Анджелес за окном машины сверкал и переливался миллионами неоновых огней, гремел голосами, смехом и музыкой.

Ральфи, как в замедленной съемке, воспроизводил тот дом, тех людей, а потом моргал и снова смотрел на дорогу.

С частотой раз в пять минут, — не реже, не чаще. Он не мог это остановить, а после очередного показа от подсознания и вовсе перестал пытаться.

Хотел — смотри.

Все честно.

Паркер совершенно машинально переключал скорости и вписывался в повороты, не создал ни одной аварийной ситуации и даже не привлек внимание ни одного из встретившихся по пути полицейских патрулей.

Руки ощущались как чьи-то чужие, не свои, а кожа руля под ладонями, — холодной и мокрой, как остывшая кровь.

Странная вышла ассоциация, он ведь никогда не возился в крови так… близко.

Ехавший впереди Чарли притормозил, мигнул фарами, прежде чем свернуть к супермаркету, и Ральфи посигналил в ответ, но проехал дальше.

У него будет форма в сорок минут, может час, если на кассе окажется очередь.

Повезет или нет — не совсем подходящая категория для сложившейся ситуации.

Дома пахло тостами и чем-то еще, таким же теплым и вкусным. Ужин из ничего, и от живота к горлу прокатилась волна болезненной и совершенно безысходной нежности.

Бывали вечера, когда по лени обходились и меньшим.

Совсем недавно они звонили в доставку, а сегодня, закрывая за собой дверь и снимая куртку в прихожей, он услышал вышедшую навстречу Алису, и кивнул в ответ на приветствие, холодно и безапелляционно осознавая одну простую вещь: так больше не будет. Это первый и последний раз, когда она готовила ужин на троих.

— Ральф?

Алиса остановилась на первой ступеньке, не поднимаясь за ним не потому, что не могла что-то бросить без присмотра на плите. Просто не вторгалась.

Или не хотела.

К черту границы, — точно так же ясно он осознал, что устал их искать и придерживаться отведённых ощупью наугад рамок.

— Все в порядке.

— Где Чарли? — тщательно сдерживаемые тревожные интонации, почти требовательные.

— Завернул в магазин.

— А ты?..

Он махнул рукой, прося этим жестом просто прекратить, остановиться сейчас, пока еще можно, но она предсказуемо решила, что в виду имеется лишь конкретный разговор.

— Извини. Голова раскалывается.

В темноте за опущенными веками стало легче.

Вероятно, оттого, что слишком яркий свет перестал бить в глаза и виски, выдавливая мозг по капле.

Чарли заглянул к нему через час. Окликнул свистящим шепотом и убрался, плотно прикрыв за собой дверь.

Ральфи стало почти смешно, удушающе и истерично.

По-настоящему он переламывался в Нью-Йорке, в ту последнюю зиму. После того, как словил на очередном потолке очередную воронку и понял, что хватит. Пора была завязывать, пока не завязало его.

Из всего происходившего с ним тогда Ральфи лучше всего запомнил, что шел снег. Падал спокойными крупными хлопьями, а он сидел на каменном парапете с только что вскрытым конвертом в руках и плакал, как школьница. Заставлял себя снова и снова перечитывать казавшиеся бесконечными «Отрицательно».

Получив результаты анализов, он вернулся домой и больше не вспоминал, потому что все, что было потом, здесь, оказалось сущей ерундой, ненастоящей и легкой. А то, что он оставил там, — слишком напоминало творящееся с ним сейчас.

Виски пульсировали так сильно, что, казалось, кровь брызнет из ушей, а глаза вот-вот вытекут из орбит. И не станет необходимости решать и думать. И это был бы благословенный вариант, потому что…

Потому что он четырежды повторил себе: «Я не принимал», прежде чем сопоставил реальность с ощущениями и отголосками прошлого.

Потому что мозг отказывался функционировать нормально, словно встал на дыбы, бойкотируя элементарные действия.

Потому что единственным, что могло быть хуже тех истерично-радостных слез, оказался сотни раз заданный себе бестолковый вопрос: «Почему?».

Как будто в таких вещах можно спрашивать, за что.

Как будто на это в принципе можно ответить.

Ральфи знал, что нельзя. Знал так же точно, как и то, что боль никуда не уйдет.

Задача состояла в том, чтобы переплавить её во что-то более стоящее, и с задачей этой он не справлялся. Злость не помогала никогда, и, как следствие, Ральф не умел культивировать её в себе при необходимости.

Вот прятаться от зыбкого и неочевидного умел лучше, чем кто-либо другой. Прямо-таки не знал себе равных.

Творческий труп, содеянный дохлой же силой воли.

Ральфи уткнулся в подушку, хрипло, до слез, смеясь, когда поймал себя на том, что мысленно перебирает адреса точек и сопоставляет качество.

Обнадеживающе ли это — констатировать у себя истерику?

Едва ли.

К часу ночи он задумался о пресловутом коллективном безумии, как наиболее затратном выходе из сложившегося положения.

К двум он почти успокоился. Сердце стало биться в нормальном ритме так неожиданно, как если бы кто-то нажал на кнопку, и он лег на бок, наконец отдышиваясь и начиная вяло соображать.

В доме было темно и тихо, и очень кстати вспомнился отвратительный фильм с Дефо, название которого Ральфи не мог вспомнить. Помнил только, как во время дождя желуди с грохотом катились по крыше.

Таких аналогий Ральфи не любил, не понимал в принципе.

Из обычного человека, убежденного в том, что кино предназначено в первую очередь радовать, восполняя те светлые эмоции и чувства, которых так не хватает в реальной жизни, вышло хреновое «открытие сезона».

Он неожиданно для самого себя легко поднялся с дивана, достал сигареты и, открыв окно, оперся на раму одной рукой, прикуривая свободной.

Вариантов было два, и тот, что предполагал вопрос напрямую, Ральфи не нравился. В таких ситуациях не спрашивают.

Он курил короткими глубокими затяжками, зло глядя в простую и понятную, нежно любимую темноту за окном, и с каждым вдохом-вздохом все отчетливее слышал сухой надсадный треск.

Так резко и коротко ломаются сухие ветки, а поскольку таковых ни в комнате, ни за окном не наблюдалось, Ральфи безразлично заключил, что либо слышит то, чего нет. Либо то, чего слышать не положено.

С каждой новой затяжкой у него оставалось все меньше желания разбираться детально. Еще меньше, чем анализировать привидевшееся, Ральфи любил смотреть на себя по утрам в зеркала.

В свое время он насмотрелся достаточно, — в мутные от времени и грязи зеркала на чудовищных вписках, где по утрам болит тело и ноет голова. В сверкающие стены лифтов, витрины и зеркала заднего вида…

Больше не хотел.

Воспаленные глаза, стоящие дыбом даже коротко остриженные волосы, землистая, натянувшаяся на скулах кожа, — не на что было смотреть, он и так это знал.

Завешивать зеркало в ванной полотенцем было сейчас отчасти жутковато, и Ральф просто отвернулся от него, сразу включая воду и очень надеясь, что и у Чарли, и у Алисы хватит понимания и такта сейчас к нему не лезть.

Он закрыл глаза, становясь под душ, и испытал почти что злорадство, попробовав предположить, где спит Чарли.

Вода смыла пот и дрожь, вытянула из пор что-то темное и тяжелое, похожее на грязь.

Мокрые волосы начали виться еще сильнее, прилипали ко лбу.

Ральфи не было ни хорошо, ни плохо. Ему снова было спокойно никак.

Вытираясь, он, наконец, почувствовал свои руки от плеч до самых кончиков пальцев, которые сейчас, — странное дело, — не дрожали.

Ральфи достоверно не знал, что испытывает человек, с которого сдирают кожу, чтобы вывернуть наизнанку, но догадывался, что ощущения схожие. Только вот его личную шкуру, судя по всему, содрали заранее, а она, невзирая на все значительные и не очень детали, все же была ему до определенной степени дорога.